Общество

«Персона» Бергмана: изобретение кино

В российский прокат спустя 55 лет после премьеры вышел один из самых загадочных и авторитетных фильмов в истории

VTimes - независимое российское деловое издание, созданное в 2020 году экс-редакторами «Ведомостей» при поддержке The Moscow Times. Проект закрыт в 2021 году из-за статуса иноагента.

Кадр из фильма «Персона»

Статья о «Персоне» в англоязычной «Википедии» начинается с двух цитат. Немецкий историк кино Томас Эльзаэссер утверждал, что для кинокритика писать про «Персону» все равно что для альпиниста взобраться на Эверест — самый главный профессиональный вызов. А британец Питер Коуи писал: «Любое мнение о „Персоне“ может быть опровергнуто: противоположное мнение тоже будет правильным».

Что ж, в наши дни на Эверест тащатся не только опытные альпинисты, а все кому не лень — и мало какой фильм в истории кино породил столько интерпретаций, объяснений и теорий. Это не просто главный фильм Бергмана, оказавший колоссальное влияние на мировой кинематограф. Это поразительно элегантная головоломка. Хоть сам Бергман и обмолвился, что его фильм надо скорее чувствовать, а не понимать, на «Персону» в поисках «правильного понимания» набрасывается уже третье поколение энтузиастов. Но какую бы точку зрения ты ни выбрал, придется жить со знанием, что она несовершенна. Можно сравнить «Персону» с калейдоскопом и просто вертеть в руках, наблюдая, как прихотливо меняется узор.

Откуда взялась Элизабет Фоглер

В 1963 г. Ингмар Бергман возглавил театр «Драматен». Он думал, что предстоит «улучшить биение художественного пульса», а оказалось, что нужно заниматься еще и административной работой — то заключать контракты с актерами, то ремонтировать здание. Промучившись год, Бергман свалился с двусторонней пневмонией, попал в больницу и там задумался, зачем он, собственно, занимается театром. Из этого кризиса родился образ актрисы Элизабет Фоглер, которая замолчала посреди выступления на сцене. И с тех пор уже несколько месяцев не произносит ни слова, хотя психически и физически совершенно здорова.

В больнице актрисе назначают молоденькую сиделку по имени Альма. «Сиделка и пациентка сближаются, срастаются, как нервы и плоть. Но она не говорит, отвергает собственный голос. Не хочет лгать». Бергман придумал дневник Фоглер, в котором та пишет: «Мне казалось, что каждая интонация моего голоса, каждое произносимое мной слово было ложью, упражнением в пустоте и тоске. Существовал единственный способ спастись от отчаяния и краха. Замолчать. За стеной молчания обрести ясность или, во всяком случае, попытаться собрать еще имеющиеся возможности».

Элизабет и Альма отправляются в уединенный летний домик на острове. Фоглер молчит, зато сиделка начинает говорить все больше. Однажды она рассказывает пациентке о спонтанном сексе вчетвером с незнакомыми людьми, потом об аборте, который сделала, о своем женихе, которого на словах любит, а так — явно нет. А потом актриса дает ей письмо к своему мужу, которое надо отвезти на почту (в эпистолярном общении она себе не отказывает), и в незапечатанном конверте любопытная Альма находит слегка ироничный рассказ о самой себе. Ей это кажется предательством.

Альме снятся сны, в которых к ней приходит муж Элизабет и путает ее со своей женой. «Внезапно, — писал Бергман, — они меняются характерами. Таким образом (я и сам точно не знаю каким), Альма с фрагментарной отчетливостью, глубоко, до абсурда, переживает душевное состояние той, другой». Альма рассказывает пациентке историю из ее жизни: как на вечеринке ей сказали «у вас есть все, кроме радостей материнства», как она забеременела, «позволив мужу оплодотворить ее», как создавала для окружающих образ счастливой будущей мамочки, а сама ненавидела эмбрион и мечтала, чтобы ребенок родился мертвым. Он родился живым, но казался ей уродливым и отталкивающим, вызывая почти исступление. Сын рос и все сильнее ее любил, а она не могла ответить тем же. (В прологе картины появлялся морг и лежащий на столе мальчик, который внезапно просыпался, надевал очки и безуспешно старался рассмотреть возникающее перед ним в слепящем свете лицо женщины.)

Затянувшаяся послеродовая депрессия? Роль матери, оказавшаяся заслуженной артистке не по зубам? Всех, кто еще пытается выровнять логикой и разумом происходящее на экране, Бергман хлещет образами и словами. В знаменитом кадре лица Элизабет и Альмы сливаются в одно. Альма кричит Элизабет: «Вы никогда не станете мной, и я никогда не стану вами!» — но через несколько секунд начинает произносить бессвязные фразы словно бы от ее имени, став ею. А потом Элизабет хватает ее за запястье и жадно пьет кровь из ее вены.

Сколько в фильме героинь

Персона — это маска, в которой выступал актер в античном театре. А сегодня, в широком смысле слова, — образ, который актер создает для публики (в английском языке это понятно без объяснений — там есть, например, понятие screen persona, «экранный образ», да и слово person — «личность» — произошло отсюда). По Карлу Густаву Юнгу, персона — это образ, который человек создает для окружающих, маска, которую он носит в обществе, роль, которую играет в общении с другими. Вот и Элизабет Фоглер мучительно хочется «быть, а не казаться»; может, она просто не может сорвать маску с лица?

Alma на латыни — «питающая». Хорошее имя для сиделки. Но, кроме того, в испанском, итальянском или португальском это значит «душа». Возникает огромное искушение предположить, что Элизабет и Альма — один человек, точнее, две разные части находящейся в глубоком кризисе души, пытающиеся дотянуться друг до друга и обрести целостность. (Между прочим, Лив Ульман несколько лет назад рассказала, что они с Биби Андерсон, не получив четких указаний от Бергмана, договорились между собой играть две разные стороны одной личности — его личности.) Но следом возникает вопрос: а что тогда в фильме «реально», кто здесь сумасшедший? Может, Элизабет, пытаясь выйти из тупика, воображает душу-Альму и взаимодействует с призраком? Или Альма, блуждая между сном и реальностью, воображает себя со стороны в образе артистки?

Сьюзен Зонтаг, посвятившая «Персоне» большое эссе, писала, что вся она — вариации на тему двойничества: «Правильно говорить о „Персоне“ в терминах судеб двух героинь, Элизабет и Альмы, вовлеченных в отчаянную дуэль двух личностей. Но в равной степени можно рассматривать „Персону“ как дуэль между двумя мифическими частями одной личности: порочной личности, которая действует (Элизабет), и наивной души (Альма), которая терпит неудачу, взаимодействуя с пороком. <…> В „Персоне“ обе женщины носят маски. Маска Элизабет — это ее немота, маска Альмы — ее здоровье, ее оптимизм, ее нормальная жизнь (она обручена, ей нравится ее работа, и она хорошо с ней справляется, и т. д.). Но по ходу действия обе маски раскалываются <…> В финале фильма маска и личность, речь и молчание, действующее лицо и „душа“ остаются разделенными — хотя паразитически, даже вампирически, они показаны в переплетении».

А кто этот мальчик в прологе? Сын Элизабет? Абортированный ребенок Альмы, который продолжает жить и расти где-то в ее подсознании? Или сам Ингмар Бергман, ищущий свою мать?

Может, у двух (все-таки двух) героинь просыпается сексуальное влечение друг к другу? Может быть, именно из-за него они начинают сливаться в одного человека? «Персона» давно входит в списки «лесбийских фильмов»; в одной из сцен Элизабет ночью входит в комнату Альмы, обнимает ее, а наутро отрицает, что была там; это была реальная попытка соблазнения или сон Альмы, в котором отразились ее желания? Кадр из этой сцены, где Альма и Элизабет смотрят в камеру, — один из самых известных в истории кино. Он повторяется ближе к концу фильма, но там Элизабет по-вампирски склоняется к шее Альмы, словно намереваясь вонзить в нее зубы. Незадолго до этого она пила кровь у нее из запястья после того, как Альма ногтями расцарапала себе вену. Значит ли это, что иссохшая, пустая внутри, актриса, у которой осталась только приставшая к лицу маска, пытается за счет молодой Альмы наполнить себя жизнью? И если да, целиком ли Элизабет поглотила сиделку? (Бергмана об этом спросили, он ответил: «Нет, но крови и мяса она ей дала, такой хороший стейк. А потом была отпущена».) Может быть, это кино о творчестве, для которого нужны кровь и мясо чужих людей?

Чем «Персона» похожа на «Крик»

Почему Элизабет в своей пустой больничной палате смотрит по телевизору кадры, на которых буддийский монах Тхить Куанг Дык совершает самосожжение в центре Сайгона? (Он протестовал против преследования буддистов вьетнамским правительством, и этот страшный эпизод сегодня воспринимается как пролог к мясорубке, вскоре развернувшейся во Вьетнаме.) Позже в кадре появится еще и фотография, сделанная в 1943 г. в варшавском гетто; на ней испуганный еврейский мальчик поднимает руки, а нацист направляет в его сторону автомат. (Все это отчетливо рифмуется с прологом «Персоны», в котором зритель видит очень неприятные кадры — жертвенного (?) ягненка, которому перерезают горло, гвоздь, который на кресте (?) забивают в ладонь человеку.) С такими документальными свидетельствами абсолютного ужаса сложно смириться и спокойно жить дальше, на них трудно выработать «естественную реакцию».

Бергман: «Внешний мир обрушивается на Элизабет Фоглер и в больничной палате. Правда растворилась, исчезла или в худшем случае превратилась в ложь. Мое искусство не в состоянии переварить, преобразить или забыть того мальчика на фотографии. И объятого пламенем мужчину, страдающего за веру. Я не способен воспринимать великие катастрофы. Они не затрагивают моих чувств. Возможно, я могу читать обо всех этих кошмарах с определенным вожделением — порнография ужаса. Но мимо этих фотографий мне не пройти никогда. Они превращают мое искусство в трюкачество, в нечто безразличное, во что угодно. Вопрос заключается, по-видимому, в том, есть ли у искусства какие-то альтернативные формы выживания помимо того, что оно является формой досуга: эти интонации, эти цирковые трюки, вся эта бессмыслица, это надутое самодовольство».

«Персона» — во многом благодаря этим кадрам — воспринимается некоторыми как кинематографический эквивалент мунковского «Крика». Мы его только видим, но не слышим — как выражение лица молчащей Элизабет, чьи глаза наполнены ужасом.

В каком контексте возникла «Персона»

Может, и правда «Персону» можно только почувствовать, а не объяснить? За пять лет до Бергмана два Алена — Рене и Роб-Грийе — предложили зрителю «В прошлом году в Мариенбаде», фильм, где не надо было понимать сюжет, воссоздавать линейную, рациональную, «декартовскую» схему происходящего, а «плыть по течению необычайных образов, возникающих перед глазами, ввериться голосам актеров, шумам, музыке, ритму монтажа, страстям героев». Роб-Грийе обещал, что «такому зрителю фильм покажется наипростейшим из всего, что он видел: это фильм, обращающийся лишь к его чувствованию, к его способности смотреть, слушать, ощущать и поддаваться волнению». За три года до «Персоны» вышел «8 ½» Феллини, где действие разворачивалось не только в реальности, но и в снах, воспоминаниях и фантазиях героя, причем зритель не всегда мог понять, в каком из четырех пространств он находится. Зато понимал, что герой одновременно являлся автором фильма. Оказалось, что так было можно.

Тогда в Европе изобретали кино заново. И когда пересматриваешь «Персону» сегодня, через 55 лет после премьеры, это удивительное чувство — что на твоих глазах заново изобретается кино, — никуда не исчезает.

Читайте также