Когда я смотрю на войну в Украине, в моей памяти застревают два образа. Во-первых, то, как российские мародеры удивились появлению «Нутеллы» в украинских домах, что они, видимо, восприняли как признак запредельно высокого уровня жизни. Другой — последний день работы ИКЕА в Москве, штурмуемой отчаявшимися российскими покупателями. Оба этих образа могут многое рассказать, если вспомнить о существовании «четырех Россий».
Концепция «четырех Россий» была создана географом Натальей Зубаревич в 2011 году. Она постулировала существование четырех обособленных социально-экономических блоков. Первый — это крупные города с западным образом жизни. Второй — средние города и поселки, где большая часть населения работает на государство или крупную промышленную корпорацию; третий — деревни, настолько удаленные от всего, что Владимир Путин для них так же реален, как те ребята на горе Олимп были для греческих пастухов. И четвертый — «этнические республики». В данном мыслительном упражнении объединим третью и четвертую России в одну.
Если вы обладатель российского паспорта и читаете это, вы — один из жителей крупных прозападных городов. Если у вас нет российского паспорта и вы это читаете, то такие горожане, скорее всего, — 90% русских, которых вы знаете.
Они распознали катастрофу прямо 24 февраля и с тех пор протестуют, эмигрируют или, вынужденные молчать из-за иждивенцев и военной цензуры, сидят дома со стеклянными глазами, наблюдая, как рушится их мир.
Беднейшие 20% можно описать сухими экономическими данными: жизнь впроголодь, никаких сбережений; до сих пор пользуются уличным туалетом и дровами, чтобы согреться. Это 20-25% населения России. Они часто не безработные, но, несмотря на наличие постоянной работы, живут за чертой бедности. В этой России $150 считаются приличной месячной зарплатой на низших должностях. Ожидаемая продолжительность жизни и пенсионный возраст у российских мужчин примерно одинаковы, так что между смертью и выходом на пенсию — прямая гонка.
Это Россия за пределами больших городов, в таких местах, как Бийск или Порхов. Это все городки в серой цветовой гамме и с такими дорогами, как будто их только что разбомбили. Родились там? Тогда вполне возможно, что ваш отец-алкоголик избивал вашу бабушку из-за её пенсии в $150, а наркоманы употребляли соль на задних партах, когда вы учились в восьмом классе. Сбор металлолома был почетной альтернативой мелкому воровству, хотя металл все равно приходилось воровать. В вашем кругу общения все были одеты в спортивные костюмы Adidas, треть отсидела в тюрьме. Скорее всего, вы знали кого-то, кто убил человека. И вы наверняка знали кого-то, кто спился до смерти (возможно, это был ваш отец). А вместо старшего поколения, на которое можно равняться, у вас есть дамы с перманентной завивкой, раздувшиеся от своей дешевой макаронной диеты, сгорбленные и с мертвыми глазами еще до того, как им исполнится 40. Где-то люди ездили на «Феррари», но у вас было столько же шансов стать ими, как поехать автостопом на SpaceX Dragon. Не то чтобы вы знали, что это такое.
Именно молодые люди из таких низов составляют непропорционально большой процент российских сил вторжения в Украину. В сочетании с тем простым фактом, что война порождает зверства, особенно такая ретро-война, как эта, стоит ли удивляться тому, что так много русских солдат, особенно рядовых, а также некоторые командиры из того же мира, стали невыразимыми преступниками? Шок для вас и меня, для них это был просто еще один четверг — даже в мирное время. Те немногие, кто каким-то образом осознал важность морали, несмотря ни на что, давно сбежали и никогда не оглядывались назад. Или мертвы. Нравы не способствуют выживанию в Бийске и Порхове.
Это, конечно, объяснение, а не оправдание. Ничто не оправдывает Бучу. Но это важно, особенно если мы не верим, что этническая принадлежность или паспорт делают вас грешниками по умолчанию.
А еще есть «толпа в IKEA» — ядро нации, около 60%, по моим грубым подсчетам. Это важная группа. Люди в краснокирпичных башнях боятся народного восстания, и все, что они делают, всегда вызывает широкую общественную поддержку именно этой группы, пускай и с помощью лжи и принуждения.
Во что эти люди верят? Это как в том анекдоте, что режим в России называется «ипотечный реализм»: Все всё понимают, но у всех есть кредиты, которые нужно платить.
России чуждо процветание. Так было всегда. Даже не возвращаясь к временам царей, с 1914 года у страны был трудный путь. А живущее сейчас поколение все еще хранит коллективную травму начала 1990-х годов.
И вот в последние два десятилетия ипотека и дешевая машина стали возможными.
Мы просто не понимаем, как много это значит для средней России. Убожество беднейших 20% остается тем качеством жизни по умолчанию, которого ожидает большинство нации. И вдруг вместо него пришли смартфоны, Лего и вечеринки в Макдональдсе на день рождения ребенка; машина, на которой потом можно приехать домой. Накопление этих мелочей стало (или хотя бы пообещало) качественный сдвиг. Это и было то самое ощущение стабильности, о котором постоянно говорит Путин.
Сейчас Средняя Россия просто хочет, чтобы ее оставили в покое. Она выкопала для себя уголок покоя и комфорта, и это стоило титанических усилий. Теперь она не может собраться с моральными силами, чтобы делать или заботиться о чем-то еще.
Вот почему русские бросились в IKEA, чтобы урвать последний кусочек процветания, прежде чем разразится экономический шторм. Вот почему мантра «через пару месяцев все уляжется и вернется к тому, что было 23 февраля» — то, что на самом деле думает основная часть населения России.
Они не против войны, потому что у них нет сил для политической позиции, не говоря уже о действиях. Так было даже до того, как они стали объектом напряженной работы Кремля по искоренению любых массовых разногласий.
Они не агрессивны. Они встают на сторону того, чего боятся, — власти, — чтобы она не преследовала их. И отрицают ужасы войны, потому что их принятие разрушило бы маленький уютный мир, на создание которого ушло столько труда.
Вот почему популярная теория о том, что Россия стоит на пороге неофашизма, неубедительна. Разрозненных людей легче превратить в тоталитарную толпу, но призыв к оружию должен находить отклик в глубинных, возможно, невысказанных устремлениях населения. Русские же просто хотят вернуть свою IKEA и билеты на последний фильм «Мстители».
Фатальная, кровавая ошибка Путина уже совершена, но ее последствия впереди. Общенациональные запасы продовольствия закончатся к маю-июню — не случайно именно тогда Кремль надеется одержать победу.
А что потом? Даже если будет перемирие — объявить о победе и уйти домой — это будет только началом бед в России. Лего исчезает, IKEA не собирается возвращаться, а школьные экзамены отменяются из-за отсутствия бумаги формата А4… Нет, революцию это не спровоцирует. Но как только военная истерия утихнет, рейтинги одобрения Путина опустятся до уровня Лукашенко.
До нового президента еще далеко, не то что до демократии, не говоря уже о начале искупления того, что произошло — и все еще происходит — в Украине. Но путь обратно в IKEA ведет через политические действия и чистую совесть. А соблазн стеллажа «СКУББ» и гардероба «КЛЕПСТАДД» силен.



