Во время войны, политических репрессий и все более жесткого контроля над публичной жизнью Русская православная церковь продолжает существовать в собственной системе координат. В ней есть «наш православный президент», «защита Отечества», «Святая Русь», «триединый русский народ» и противостоящий им Запад, который будто бы занят прежде всего разрушением традиционной семьи и Православия. Гораздо хуже в эту картину помещаются благословленные на участие в преступлении погибшие, растущие кладбища, страх, бедность и разрушенные украинские города.
К этому давно можно было привыкнуть. Но иногда происходит событие, которое позволяет проверить церковную риторику не политикой и даже не богословием, а простейшим нравственным вопросом.
Таким событием стало задержание основателя и директора детского хосписа «Дом с маяком» Лидии Мониавы — из-за ее прежних высказываний о войне. Речь идет о человеке, посвятившем себя помощи тяжелобольным и неизлечимо больным детям, и об организации, сама деятельность которой воплощает христианское представление о милосердии куда непосредственнее многих торжественных деклараций и пышных торжеств в облачениях золотого шитья.
Мониава — православная верующая. В «Доме с маяком» постоянно бывают священники, его работа не была для церковной среды чем-то чужим или неизвестным. Именно поэтому особенно заметной оказалась реакция РПЦ.
Ее не было.
Избирательное милосердие
Это молчание трудно объяснить принципиальным нежеланием Церкви вмешиваться в происходящее в обществе. РПЦ регулярно и оперативно высказывается по общественным и политическим вопросам. Она говорит о войне (в нужном диктатуре тоне), интернете, абортах, рождаемости, семейном законодательстве, культуре, образовании. Когда церковное начальство считает событие важным, необходимые слова находятся быстро.
А важным событием все чаще становится именно то, что посчитают важным в Кремле.
Даже если бы частные голоса священников РПЦ в защиту Мониавы звучали, то позиции церковного института они не заменяют. Именно институциональное молчание здесь существенно: государство преследует православного человека, чья общественная деятельность почти буквально соответствует евангельскому призыву помогать страждущим, — и Церковь предпочитает этого не замечать.
Получается довольно ясная иерархия ценностей. Защищать «традиционную семью» от предполагаемых угроз можно и нужно; защищать конкретного человека, который годами помогал умирающим детям, если конфликт возник с государством, — уже значительно сложнее.
Услужливая церковь
Почти одновременно председатель патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства протоиерей Федор Лукьянов предложил обратиться к опыту сталинского указа 1944 года в борьбе с разводами. Он напомнил об обязательной регистрации фактических браков, отметках о семейном положении в паспортах, налоговых стимулах для многодетных и усложненной процедуре развода.
Само по себе обсуждение демографии и устойчивости семьи естественно для Церкви. Поразителен контекст. Государство пятый год ведет войну, в которой гибнут десятки тысяч мужчин, а церковная дискуссия о демографическом кризисе сводится к тому, нельзя ли административно затруднить развод. РПЦ готова помогать государству регулировать частную жизнь граждан, но не готова публично спорить с ним там, где государственное принуждение сталкивается с христианским милосердием.
Это уже не просто избирательность. Социальная доктрина Церкви постепенно превращается в обслуживающую часть государственной политики: государству нужны рождаемость, устойчивые семьи и контролируемый интернет — Церковь предоставляет им религиозное обоснование. Государству требуется оправдание войны — находится богословский язык жертвы, подвига и защиты Отечества, находятся оправдания убийствам.
Обет молчания
Особенно отчетливо эта зависимость обнаруживается там, где проходит граница допустимой критики. Почти одновременно со случившимся с Мониавой стало известно о задержании священника Павла Бочкова — якобы за высказывания в адрес высших лиц РПЦ. В связи с чем и почему это произошло на самом деле — неизвестно. Другая история, но она дополняет картину: церковная система способна чрезвычайно внимательно относиться к словам, затрагивающим ее собственную иерархию, и почти не замечать государственного давления на человека, занятого делом милосердия.
Когда-нибудь нынешний период закончится, и вопрос будет поставлен не только перед патриархией ее критиками. Его неизбежно зададут внутри самой Церкви: что она защищала, когда могла выбирать между государством и человеком?
Ответить, что таким образом «спасали Церковь», будет трудно. По Евангелию, Церкви обещано, что врата ада ее не одолеют. Государственной защиты ей вообще не требуется, никогда. Но это обетование ничего не говорит о нравственном выборе конкретных церковных институтов и людей.
Можно совершать крестные ходы, обретать мощи, говорить о Святой Руси, что, в общем, чаще всего и звучит — нудно и бессмысленно — в последние годы. Но проверка христианства происходит значительно прозаичнее: в помощи и защите конкретного человека, а здесь РПЦ предпочла поиграть в молчанку.
