Есть и очевидные выгоды, и столь же очевидные риски. Но важно, что иранская война демонстрирует уязвимость нынешнего политического режима в России. Вслед за мятежом Пригожина она служит подтверждением, что серьезного стресс-теста Путин с большой долей вероятности не выдержит — несмотря на гигантский репрессивный аппарат и вторую строчку в списке ядерных арсеналов.
Подумаешь, союзник
Экономические выгоды Кремля очевидны. Цены на нефть и нарушения поставок сниженного газа снова делают Россию (точнее, ее углеводороды) востребованной; перекошенный в сторону войны бюджет может получить серьезные вливания.
К войне Израиля и США в Иране российская экономика подошла, действительно, в сложном положении. Чего только стоит динамика российского экспорта нефти и нефтепродуктов в 2025 году: тенденция к снижению поставок и особенно выручки, а также санкции — все указывало на постепенное вытеснение России с мировых рынков энергоносителей. Если в первом квартале экспорт составлял 7,7 млн баррелей в сутки, то к четвертому кварталу — всего 7,25 млн баррелей; доходы от продажи нефти снизились с 43,4 млрд долларов в начале года до 35,5 млрд долларов в конце года, что лишало российское правительство необходимого ресурса для финансирования дефицитного бюджета.
Рынок сжиженного природного газа, на который Кремль возлагал большие надежды как на альтернативу трубопроводам, также не порадовал: в 2025 году производство СПГ в России уменьшилось на 8%, до 32,9 млн тонн, а экспорт сократился на 7%, до 31,3 млн тонн. Поставки в страны ЕС, где основными импортерами остаются Бельгия, Испания и Франция (85% европейского импорта из России), снизились до 19,9 млрд куб. м, а стоимость экспорта упала до 7,4 млрд евро, что свидетельствует о постепенном снижении зависимости даже в тех странах, которые ранее считались для России традиционными партнерами.
Попытки переориентировать поставки СПГ на Азию приносили России лишь количественный рост без реального финансового эффекта. Поставки российского сжиженного газа в КНР в 2025 году выросли на 18,2% — до 9,79 млн тонн, а в стоимостном выражении остался на уровне 4,98 млрд долларов, почти не изменившись по сравнению с 2024 годом. Россия была вынуждена отдавать дополнительные количества газа Китаю фактически за бесценок, лишь бы поддерживать загрузку мощностей и имитировать наличие рынков сбыта.
И вот случилась война в Иране.
Российский СПГ снова востребован, а фьючерсы на нефть слетали почти к 120 долларам США за баррель, правда, вернулись к 90. Вопрос теперь в том, сколько продляться боевые действия и сколько еще Иран сможет де-факто блокировать Ормузский пролив и атаковать нефтегазовую инфраструктуру соседей.
Но выгоды от войны, которые получает Россия, никак не конвертируются в выгоды других стран от союзнических отношений с Россией. Иранская кампания США и Израиля ясно показала: союз с Россией ничего не значит.
Это легко могут подтвердить члены военно-политических организаций под эгидой Москвы, например Армения. То же могут подтвердить и реципиенты прямой военной помощи от Кремля, например, беглый сирийский диктатор Башар аль-Асад. Другие союзники также могут это подтвердить — и Венесуэла, и в ближайшем будущем, видимо, Куба.
Иран познал прочность союзнических связей с Москвой еще в «двенадцатидневную» войну летом прошлого года. Отсутствие реальной помощи от Кремля не должно было стать для Тегерана неожиданностью. Но, похоже, стало.
Москва вполне могла помочь своему союзнику не только военными средствами — но и политическими, и экономическими. К примеру, резко сократить предложение нефти в самый момент кризиса. Имею основания полагать, что Тегеран и просил об этом Москву.
Россия легко справилась со сложной моральной дилеммой — и вместо солидарности Кремль принялся жадно использовать бедственное положение Ирана, чтобы спешно поправить финансы. С первых дней войны на Ближнем Востоке Москва четко дала понять, что нужды бюджета намного важнее какого-то Договора о всеобъемлющем стратегическом партнерстве между Россией и Ираном.
Разве что разведывательную информацию Тегеран получил от Москвы — но и то не факт.
Подумаешь, друзья
Война в Иране ставит перед Москвой и более сложные дилеммы. Предоставление разведывательной информации Исламской Республике четко воспринимается ОАЭ, Катаром, Кувейтом и другими соседями Ирана как враждебный шаг. Но ведь именно эти страны сыграли важнейшую роль в адаптации Москвы к санкциям, как финансовым, так и к ограничениям на поставки чувствительных технологий, материалов и товаров, эти же страны стали и тихой гаванью для ее элит — новой «Лазуркой». Не стоит забывать и того, что Кремль многократно пользовался гостеприимством стран Залива для проведения самых разных публичных и непубличных переговоров с Украиной и другими западными странами. Иначе как друзьями в Кремле нефтегазовых радушных хозяев не называли.
Дилемма была разрешена опять-таки в пользу Ирана, точнее6 собственных бюджетных выгод: нефтегазовой инфраструктуре гостеприимных арабских монархий нанесено поражение, что еще повышает востребованность российских энергоносителей. Но будут ли теперь страны Залива так же любезны в отношениях с Россией, как были до иранской войны? простят ли они Путину, что он выбрал сторону иранской теократии?
Подумаешь, Путин
Следующая дилемма стоит перед российской элитой. Два союзника, одинаково безнадежно преданных Кремлем, по-разному проявили себя в противостоянии с американской военной машиной.
Первый из них, венесуэльский режим, дал пример весьма привлекательный для окружения любого диктатора. Мадуро был похищен при явном предательстве окружения, и Вашингтон с готовностью принялся взаимодействовать с этим самым окружением, не особенно настаивая даже на восстановлении в стране демократических процедур и тому подобных правозащитных формальностей.
Попытка сделать то же самое в Иране не привела к успеху. Убийство верховного лидера не привело ни к коллапсу режима, ни к предательству, ни к желанию вести переговоры с американцами.
Гражданская и умеренная элита Ирана, может быть, и хотела бы вступить в контакт с американцами – да кто же ей даст! Дело в институциональной структуре Исламской республики, в которой выстроены дублирующие пути управления; в основе управления лежат религиозные, то есть несомненные принципы, с которых невозможно (ну, или так считается) сойти.
Конечно, когда президент Ирана Пезешкиан делает заявление о деэскалации, а иранские силовики тут же опровергают его слова, обстреливая соседей, — это бардак и махновщина. Дублирование власти — шанс иранского режима пережить это самое сложное испытание за последние десятилетия. Рахбар умер — да здравствует рахбар! В этом фундаментальное различие современной России и Ирана. Нет Хаменеи – всегда есть другой Хаменеи, пусть даже не все с этим согласны. Путинский режим живет по хорошо известному принципу нет Путина — нет России.
Путинский режим куди в большей степени похож на режим Мадуро, чем на режим Хаменеи. И хотя Путин тоже пытается выстраивать параллельные структуры управления, в российской политической системе нет ничего похожего на иранскую религиозную основу. Не стоит даже заикаться о Русской православной церкви в этой связи — это совершенно зависимая, несамостоятельная организация.
Путин, конечно, хотел бы иметь таких же стражей режима, как Корпус стражей исламской революции, та самая параллельная власть. Но ФСБ на эту роль не годится, а главное, Путину страшно выпустить из рук рычаги управления, особенно сейчас, когда война и санкции привели, наконец, к ослаблению экономических возможностей России.
Демократической легитимности (ха-ха) у Кремля нет, народное терпение начинает утрачиваться, поэтому вполне можно ожидать от российской элиты предательства по венесуэльскому типу. Путинское окружение не может не беспокоить, что в его составе уже появились кроты, — и не начнется ли между верными путинцами соревнование, кто быстрей добежит?
