Сегодня для меня грустный день. 27 апреля, десять лет назад, после долгой борьбы с тяжелейшей болезнью скончался наш выдающийся современник, честный и принципиальный гражданин, замечательный интеллектуал и беспримерный друг — Валерий Михайлович Зубов. Самый молодой декан экономического факультета в СССР, первый демократически избранный губернатор Красноярского края, один из всего четырех депутатов Государственной думы, не проголосовавший за аннексию Крыма, — Валерий Михайлович во всем был особенным и исключительным.
Будучи человеком принципиальным и порядочным и всегда поступая по совести, он — что нетипично для нашего сложного времени — не стал объектом ни ненависти, ни поклонения: ни при жизни, ни после смерти.
Я не собираюсь причислять себя к кругу ближайших друзей профессора Зубова, хотя и имел редкое удовольствие обсуждать с ним самые актуальные на тот момент проблемы российских экономики и политики, а также издать около двух десятков совместных статей и книгу «Сибирское благословение» — в которой, уверен, Валерий Михайлович указал на самый рациональный механизм экономической и политической децентрализации будущей демократической России.
Вспоминая об этом замечательном человеке, я хотел бы обратиться к некоторым прошлым и нынешним событиям, активно обсуждаемым в том числе и авторами The Moscow Times.
К реформам невозможно подготовиться по учебникам
Валерию Михайловичу пришлось — я в данном случае осознанно избегаю традиционной в таких случаях формулировки «повезло» — стать политиком в то судьбоносное для России время, когда перемены были самим содержанием наших жизней. Он был призван руководить красноярской экономикой прежде всего потому, что был молодым талантливым местным экономистом, который мог лучше всего справиться с этой задачей. Его последующее избрание губернатором подтвердило его способности, но и принесло с собой массу испытаний, так как срок его полномочий пришелся на самые сложные годы реформ. Однако, как говорил мне потом он сам, он справился с вызовами во многом потому, что вокруг было много таких же людей, как он сам.
Этот момент казался и кажется мне краеугольным камнем для понимания специфики российских преобразований конца 1980-х и 1990-х и выглядит исключительно важным для оценки того, когда и как могут начаться перемены в современной всем нам России, по многим направлениям откатившейся в самые мрачные периоды своей истории.
В те годы, когда Советский Союз приблизился к концу отпущенного ему времени, представления об обществе, в котором мы все жили, были крайне упрощенными, а контуры желаемого идеала — весьма размытыми. Сторонники реформ в большинстве своем полагали, что строительство демократического общества, правового порядка и рыночной экономики — естественный процесс, достаточным условием которого будет слом сопротивления старой советской номенклатуры.
Последующие события, однако, показали нечто иное: с одной стороны, выход из советского строя открыл время активной борьбы между сторонниками разных путей развития страны, ранее объединенных борьбой с коммунистами; с другой стороны, он продемонстрировал, насколько абстрактные теории преобразований были далеки от посткоммунистических реалий. Даже опытные ученые, казавшиеся готовыми кандидатами для реформаторской деятельности, превратились в практиков, вынужденных учиться на своих и чужих ошибках, ежедневно и ежечасно учитывая и осмысливая постоянно меняющиеся обстоятельства.
В этой безумной революционной круговерти выросли люди, ставшие открытиями для молодого российского общества. Мне кажется, что мы и сейчас не осознаем, насколько быстро и в общем-то незаметно ушли из политики те, кто пришел в нее во второй половине 1980-х как ораторы, произносившие зажигательные речи на съездах народных депутатов; авторы, чьими статьями в толстых журналах зачитывались миллионы; активисты, выступавшие на многотысячных митингах — но как прочно остались в ней те, кто с первых лет новой российской истории занялись практическим управлением на федеральном или региональном уровнях.
В подавляющем своем большинстве они до конца своих жизней — а некоторые и до наших дней — оставались и остаются людьми, прекрасно ощущающими настроения людей; понимающими всю сложность управления страной или регионами; вполне осознающими, с какой ответственностью это управление связано. Чем дальше в прошлое уходят те времена, тем больше я убеждаюсь в том, что ничему из этого невозможно научиться по учебникам; ничего из этого нельзя постичь в кулуарных дебатах с единомышленниками.
Новейшую историю Россию нельзя будет написать с чистого листа
Наше поколение — я имею в виду тех, кому сегодня между 55 и 70 годами — стало основным современником тех великих перемен и свидетелем того, как когорта выдающихся реформаторов относительно добровольно вручила рычаги управления людям, за четверть века успешно демонтировавшим их достижения и присвоившим себе значительную часть российских богатств.
Мы не всегда были рады видеть происходившее в стране, но не хотели или не могли сделать ничего такого, что предотвратило бы российскую демодернизацию. Мы, если быть в отношении самих себя строгими и справедливыми, предпочли в итоге превратиться в тех трибунов и властителей умов, которые были весьма популярными в годы перестройки, но оказались на редкость бесполезными в дни реальных реформ.
Я, как, наверное, многие поняли, говорю все это с тем, чтобы коснуться одной широкой дискуссии, которая уже много месяцев (хотя и не слишком явно) ведется в российской либеральной эмиграции.
Я имею в виду производящиеся в массовом количестве тексты о перспективах «постпутинского транзита», об основных направлениях реформирования страны, которая — как, вероятно, считают авторы — очнется от имперского дурмана и обаяния диктатуры и вдруг захочет стать «нормальной» в смысле, который вкладывают в этот термин наши уважаемые интеллектуалы. Эти исследования — а если быть откровенным, мечтания — становятся сейчас чуть ли не самым популярным жанром у либеральных авторов. К ним нет и вряд ли могут появиться претензии с точки зрения основательности: практически все, что касается как причин происходящего сейчас в России, так и контуров желаемой реальности, отмечается совершенно верно; пути преодоления существующих проблем рисуются также практически оптимально. Но не принимается во внимание целый ряд обстоятельств, которые на деле сводят к нулю ценность предлагаемых рецептов.
Прежде всего я призываю обратить внимание, что движущими силами любой трансформации в России выступят скорее элитные группы, ощущающие реальную угрозу собственному существованию, чем народные массы, привыкшие приспосабливаться к происходящему. Не исключено, что последние будут использованы первыми — как, замечу, это произошло и сорок лет тому назад, — но вероятность того, что народ станет реальной движущей силой реформ, представляется мне крайне низкой.
Это означает, что написать историю очередной, уже даже не новой, а «новейшей», России, с чистого листа будет невозможно — число разнообразных и нередко противоречащих друг другу интересов, которые придется принимать во внимание, окажется огромным, и никакое доктринерство не сможет с ними совладать. Сегодня я бы не рискнул не только выдвигать сложные концепции реформ, но даже и предполагать, сохранится ли страна как единое целое; какая политическая форма окажется в ней доминирующей; в каком направлении будет развиваться экономика. Единственное, что кажется мне очевидным, — постпутинская Россия станет пространством, сотканным из компромиссов, причем порой из таких, допустимость которых сейчас мало кто может себе представить.
Появятся новые лидеры, и они справятся
Отсюда же вытекает и мое второе предположение — что преобразования не будут идти по заранее утвержденному плану, а окажутся набором более или менее осмысленных действий, складывающихся в череду проб, ошибок и достижений. Исходным пунктом станет ощущение глубокой дискредитации всего того, что произошло за последние десятилетия: опыт как «демократической» России 1990-х, строившейся как бы по канонам либеральной западной модели, так и «имперской» России 2010-х и 2020-х, создававшейся вокруг имперско-фашистских ценностей, будут в одинаковой мере восприниматься как нечто, от чего хотелось бы абстрагироваться, а не к чему хотелось бы вернуться.
Люди, бывшие или кажущиеся себе идеологами обоих направлений, будут сталкиваться с огромным недоверием, — а те из них, кто предпочел провести годы или десятилетия в эмиграции, окажутся особенно маргинализированными. Я буду рад ошибиться, но новое время станет таким, которое раскроет потенциал людей, на само существование которых ни путинское чиновничество, ни его оппоненты сейчас не обращают практически никакого внимания.
Должно ли все сказанное становиться поводом для уныния и отчаяния? Ни в коем случае. Напротив, я исхожу из того, что российское общество обладает огромными — и явно недооцененными — потенциалом выживания и способностью к возрождению. Рассуждения, будто страна идет к своей финальной катастрофе, выглядят сегодня не более основательными, чем выглядели они со стороны белоэмигрантов 1920-х или праведных коммунистов 1980-х.
Очередной глубокий кризис поменяет многое, но только не способность общества выдвигать из своей среды новых лидеров — которым незачем будет обращаться к опыту давно низвергнутых кумиров. Не стоит полагать, что даже результаты украинской войны (какими бы они ни оказались) «навсегда переформатируют» российский социум — войны в европейской истории происходили регулярно, и их последствия столь же регулярно стирались в исторической памяти народов. Огромной ошибкой поэтому кажется мне преувеличение значения и судьбоносности переживаемого нами момента, но еще большей — преувеличение наших собственных значимости и влияния.
Сегодня те, кто не может остановиться в изложении рецептов построения будущей России — это сжигаемые безумной гордыней неудачники, собственный опыт которых менее всего позволяет им кого-то учить. Пройдут годы, и в стране появятся новые зубовы — сибирские экономисты и предприниматели, а не московские историки и политологи, — которые построят свою страну по канонам нового времени. Они придут из ниоткуда. Они научатся на собственных ошибках. Они не отступят, потому что будут обладать опытом выживания в России, а не эмиграции из нее. Их будет много. Они справятся лучше нас.
А нам всем я бы посоветовал только одно: не слишком завидовать тем, у кого получится то, чего у всех нас не вышло…
