В Европе встречается несколько идеализированное представление, что Интерпол гарантированно отсеивает политически мотивированные дела еще на входе. Действительно, третья статья устава этой организации запрещает ей вмешательство либо деятельность политического характера. Однако чаще всего преследуемый, попавший в базу данных, должен сам пытаться отменить запрос, и не всегда это удается.
Четких формальных критериев политических мотивов преследования нет, а подавляющая часть членов Интерпола — недемократические страны, права человека во многих из них презираются или вообще отсутствуют как концепция. Поэтому структуры Интерпола зачастую трактуют это понятие в пользу тех самых авторитарных режимов, которые преследуют людей.
Правозащитники описали практики российского государства по трансграничным преследованиям оппонентов и способы борьбы с ними на онлайн-встрече, организованной Международной Хельсинкской ассоциацией.
Длинные руки
Термин «транснациональные преследования» в научный оборот ввела американский социолог Дана Мосс в статье от 2016 года «Транснациональные репрессии: мобилизация диаспоры и кейс Арабской весны». По Мосс, это действие государства, направленное на подавление, запугивание и устранение политических оппонентов за пределами его территории. Она связала это явление с миграцией, диаспорами и авторитаризмом, построила его социологическую модель и выделила четыре основных стратегии:
- принуждение;
- запугивание;
- кооптация («прикармливание»);
- вынужденное возвращение.
Более развернутую формулировку использует американская негосударственная организация Freedom House, которая придерживается более инструментального подхода. Она понимает политически мотивированное транснациональное преследование как совокупность практик, с помощью которых государство дотягивается до диссидентов, политических активистов, журналистов и всех несогласных за пределами своей территории. Речь идет о физическом, информационном и цифровом воздействии: экстерриториальных убийствах, похищениях и насильственных перемещениях, незаконных депортациях.
Несогласные за рубежом подвергаются также давлению через членов семьи; цифровой слежке и нападениям: взломам персональных аккаунтов, электронной почты, угрозам онлайн; физическому запугиванию и нападениям; офлайн-слежке (наружному наблюдению) и мониторингу, в том числе, с привлечением информаторов в диаспоре; преследованию через диаспоральные сети, включая местные общины, и кооптацию организаций, когда информатор становится их членом и иногда даже входит в правление; ограничению свободы передвижения путем аннулирования паспортов, отказа в консульских услугах, — например, в замене истекших паспортов.
Отдельный вид трансграничного преследования — злоупотребление правовыми механизмами, в том числе каналами Интерпола, с помощью обвинений по уголовным статьям, включая террористические и экстремистские, и политически мотивированными запросами на экстрадицию. Следствием последнего являются и ограничение в правах людей за рубежом, как блокировка банковских счетов, трудности с арендой жилья, перемещением, и масса других проблем.
Если вас ищет Интерпол
Директор тбилисского Центра международной защиты Вячеслав Иванец объясняет практические аспекты взаимодействия с Интерполом. Все общение происходит с Комиссией по контролю за файлами. Это независимый административный орган, который отвечает за обеспечение соответствия обработки персональных данных Интерполом его собственным правилам. Он рассматривает запросы на доступ, исправление или удаление данных и располагается, ка к и другие структуры, в штаб-квартире в Лионе.
В иерархии Интерпола выше национальных бюро находятся Генеральный секретариат, Исполнительный комитет и Генеральная ассамблея, которая собирается раз в год.
Национальные бюро располагаются, как правило, в столицах государств — членов Интерпола. Именно они инициируют розыск и включение в базу данных и направляет в Интерпол диффузии (механизм, позволяющий направлять информацию о человеке или деле напрямую другим странам через защищённую сеть, без формальной публикации в базе и, в отличие от уведомлений, могут отправляться ограниченному кругу стран и проходят ограниченную проверку Генеральным секретариатом) и красные уведомления (red notice или, на профессиональном слэнге red label request — этот термин переводится по-разному: «запрос с красным углом», «красный циркуляр» и так далее), за удаление которых и происходит борьба.
Отсутствие публично доступного ордера на арест не означает, что человек не находится в международном розыске. Поэтому для начала необходимо убедиться, включены ли данные о нем в базу Интерпола. Процесс взаимодействия с Комиссией по контролю за файлами, как правило начинается с запроса на доступ. Это письменное обращение адвоката или самого лица, которое подозревает, что оно находится в международном розыске, с просьбой подтвердить или опровергнуть наличие информации и сообщить, в чем она заключается.
C 26 марта нынешнего года все запросы в комиссию должны подаваться через новый специальный, защищенный онлайн-портал.
По получению письма автоматическая система отправляет подтверждение на имейл. Соответствует ли оно стандартам, сообщат в следующем имейле в срок от двух недель до трех месяцев. Если данные в реестре есть, комиссия отправляет уведомление об этом и указывает, на основании какого документа это произошло, конкретной диффузии или красного циркуляра, и указывает основные тезисы обвинения. Если нет — сообщает, что нет.
На этом этапе важно позаботиться, чтобы не вызвать так называемый реактивный запрос.
«Когда вы отправляете запрос на доступ, у вас есть право поставить галочку в графе с вопросом, хотите ли вы уведомить национальное бюро, по запросу которого, как вы полагаете, осуществляется розыск», — говорит Иванец, — Если вы галочку ставите, то это доходит до МВД того государства, которое его может искать. И это может подтолкнуть МВД начать проверять, что это за активность, и спровоцировать появление красного циркуляра и диффузии».
Эксперты указывают на использование Россией Интерпола для определения местоположения жертвы иногда даже не для экстрадиции (которая может выглядеть изначально маловероятной), а для нападений, похищения или убийства. Поэтому прежде всего нужно предотвратить передачу информации о запросах в российское бюро.
Тренд на неопределенность
Получив подтверждение, можно просить удалить лицо из розыска. Иванец говорит, что для этого есть много оснований, и самое простое из них — наличие защитного статуса по Пекинской резолюции 2017 года (решения Генеральной ассамблеи Интерпола о защите беженцев): если человек где-то запросил убежище и его прошение рассматривается, либо статус получен. Можно, согласно статье второй устава, проверить обвинение на соответствие Всеобщей декларации прав человека. Или по третьей статье — не носит ли преследование политический, военный, расовый или религиозный характер. Исключаются также мелкие преступления и коммерческие деликты, выдаваемые за уголовные дела.
По словам правозащитника, при творческом подходе процесс удаления займет от 7 месяцев до нескольких лет. Иванец отмечает, что на противоположной стороне находятся «люди в погонах», склонные к формальному и инерционному принятию решений, однако при определённых обстоятельствах их можно убедить.
Однако зачастую, по свидетельству председателя правления украинской организации «Экспертная группа «Сова» Михаила Саввы, неопределенность правовых норм работает против преследуемых, а также сама создает возможности для преследования людей. Он описывает случай, когда человек, имеющий красное уведомление, подал прошение об убежище, и юристы обратили на это внимание комиссии по контролю за файлами, подчеркнув, что он должен рассматриваться как беженец. Комиссия парировала, что прошение не было принято, и поэтому она не может считать, что лицо обладает защитным статусом, — не приняв во внимание тот факт, что в стране его пребывания вообще не существует никаких норм по поводу беженства.
Вячеслав Иванец полагает, что правовая неопределенность — тренд, который наблюдается повсеместно и сохранится надолго. К примеру, Грузия недавно в нарушение Конвенции о беженцах законодательно отменила статус защиты просителей убежища, получивших отказ миграционной службы, дела которых рассматриваются в суде. До сих пор этим статусом наделяли людей до окончания процесса убежища.
Нет состава? А если найдем?
Гарвардский исследователь политических репрессий Станислав Станских отмечает, что в рамках политики превентивного запугивания российские власти признают правозащитные организации, политические группы и даже университеты нежелательными либо относят их к экстремистским и террористическим. Одновременно усиливается преследование россиян за связи с межгосударственными структурами, включая ООН. Цель — сдерживание участия граждан в неподконтрольной властям правозащитной, академической и оппозиционной деятельности через ее криминализацию. В частности, «Мемориал» признан экстремистской организацией, а Антивоенный комитет и Фонд борьбы с коррупцией — террористическими.
Расширяется и практика признания нежелательными зарубежных университетов и экспертных институций, не работающих в России. В США в этот список включены Йель, Стэнфорд, университеты Тафтса и Джорджа Вашингтона, Калифорнийский университет в Беркли, Бард-колледж, а также профильные научные ассоциации. По версии властей, они угрожают конституционному строю и безопасности страны.
В качестве примера трансграничных репрессий Станских приводит многолетние сроки за пожертвования украинским гражданам и вооружённым силам Украины, сделанные за пределами России и трактуемые как госизмена.
Государство системно собирает досье на уехавших граждан, продолжает Станских: мониторит соцсети, внедряет агентов в диаспоры, в том числе для фиксации оппозиционных мероприятий на фото и видео. А когда человек пересекает границу, ФСБ использует эти данные из внутренних баз в рамках фильтрационных процедур и дальнейшего преследования. Кроме того, известны случаи отказа в консульских услугах из-за онлайн-активности, например, участия в группе сторонников Навального на Фейсбуке.
Волшебное слово «террор»
Адвокат, сооснователь гуманитарной инициативы «Пошук. Полон» Николай Полозов считает одним из наиболее проблемных аспектов экстерриториальных репрессий преследование по обвинению в террористической деятельности, — будь то непосредственно обвинение в терроризме или в участии в деятельности организации, признанной террористической. Российские власти системно используют эту тактику не только во внутренней политике, но и как инструмент внешнего воздействия.
Интерпол — один из ключевых инструментов, которые российская власть пытается использовать, чтобы добраться до оппонентов за пределами России. Правозащитник отмечает, что не всегда взаимодействие с этой организацией проходит для Кремля гладко. Полозов и сам стал жертвой трансграничных репрессий и фигурантом политических уголовных дел на родине. В материалах одного из них он обнаружил сетования силовых структур, что Интерпол не принимает запросов, связанных с «фейками» и «дискредитацией», поскольку в других юрисдикциях отсутствуют аналоги таких преступлений. Но когда в запрос включается квалификация «терроризм», барьеры резко снижаются и уровень доверия к запросу автоматически возрастает.
Это создает риск ошибочных экстрадиций и отказов в защите тем, кто на самом дела в ней нуждается. Но еще более опасное последствие этого злоупотребления правом, по мнению Полозова, — это размывание самого понятия. Западные компетентные органы оказываются в ловушке собственной борьбы с терроризмом.
В российской практике такая маркировка означает в большинстве случаев не угрозу безопасности, а политическую квалификацию дела. Речь идет о системном паттерне, когда на оппозиционеров фабрикуются дела о террористическом сообществе без каких-либо фактов насилия, об участии в них — без конкретных действий, с использованием анонимных свидетелей. Так, например, произошло в деле самого Полозова, связанном с Форумом свободной России. «Собирались, ругали российскую власть, поддерживали Украину — этого достаточно, чтобы быть террористом в России» — говорит правозащитник.
И, конечно, с этого конвейера фейков сходят дела, построенные на признании под давлением, под пытками, а также при помощи «подтягивания» к делам уже осужденных за оправдание терроризма. Показания, статус и приговор такого человека используют как опору для обвинений других людей, формируя преюдицию (то есть, считая факты, уже установленные судом по одному делу, доказанными в другом).
Главная проблема, по мнению Полозова, состоит в том, что у западных государств нет встроенных механизмов различения сфабрикованных уголовных дел и преследования реальных террористов. Правозащитник считает, что правозащитному сообществу следовало бы зафиксировать критерии и добиваться внедрения автоматических процедур проверки на признаки политической мотивации как в экстрадиционных процедурах и миграционных решениях, так и в Интерполе, если дело приходит из России с квалификацией «терроризм».
Результатом запросов в Интерпол становятся блокировки счетов фигурантов сфабрикованных дел в зарубежных банках, на финтех-платформах и аккаунтов в публичных сервисах. Так Россия посредством систем KYC/AML делает «соучастниками» транснациональных репрессий крупные международные корпорации.
Как маскируют политику
В самой России широко распространена практика, когда для преследования людей по политическим мотивам используются псевдоэкономические основания. Станислав Станских приводит пример манипуляций с запросами в Интерпол: чтобы повысить шансы на выдачу оппозиционеров, российские власти указывают не политические, а общеуголовные статьи (например, разбой). О таких делах сами россияне нередко узнают уже от иммиграционных служб — а подобные обвинения могут лишить их возможности получить убежище в США. Правозащитники признают, что эта маскировочная тактика властей довольно популярна.
Еще одно «родимое пятно» российских правоохранителей (впрочем, первопроходцами здесь следует считать белорусские власти) — обвинение политических оппонентов в неуплате налогов.
Николай Полозов резюмирует: преследование по таким политическим статьям как дискредитация армии или фейки об армии политический беженец может рассматривать скорее как привилегию, поскольку оно облегчает задачу доказывания. А вот использование «бытовухи» используется как наказание: оно создает большую проблему за рубежом и требует серьезной экспертизы.
