Это не сенсация. Банальность, которую подтверждает любой более или менее откровенный разговор с представителями системы. Многие из них недовольны. Многие внутренне не согласны. Некоторые в принципе готовы были бы перейти на другую сторону.
Два сценария, которых нет
И причины этого недовольства далеко не только идеологические. У этих людей есть семьи, дети, повседневная жизнь, которая напрямую страдает от решений, принимаемых в Кремле. Их дети сталкиваются с ограничениями интернета — от блокировок привычных платформ до абсурдных ситуаций вроде проблем с доступом к популярным играм наподобие Roblox. Блокировки бьют не по абстрактной «либеральной публике», а по собственным семьям чиновников, силовиков, управленцев.
То же самое происходит и в экономике. У многих из них есть бизнес-связи, партнеры, проекты — и все это несет прямые убытки из-за изоляции, санкций, ограничений и административного произвола. Люди видят, как сужаются их возможности, как деградирует среда, в которой они работают и живут.
Иными словами, возврат к «советской» модели — с закрытыми границами, ограниченным интернетом (если бы он был в СССР, его бы точно раздавали по специальным разрешениям), административной экономикой и идеологическим контролем — не вызывает у них никакого энтузиазма. Она может быть комфортна разве что узкому кругу кремлевских стариков, мыслящих категориями прошлого. Для всех остальных это означает потерю качества жизни, перспектив и будущего для их детей.
Но возникает простой и разрушительный вопрос: а куда переходить?
Переход может принимать разные формы. Он может быть открытым — когда человек уходит из системы, разрывает с ней связи и присоединяется к альтернативной политической структуре, будь то организация, движение, фронт борьбы и так далее. Но он может быть и иным — скрытым, когда человек остается внутри системы, но начинает действовать в координации с другой стороной, выстраивает контакты, передает информацию, влияет на решения, подтачивая режим изнутри.
Это два разных сценария. Но в одном они совпадают полностью: и тот, и другой возможны только в том случае, если существует сторона, к которой можно перейти.
Если этой стороны нет — нет ни открытого перехода, ни скрытого. Невозможно примкнуть к «кому-то» или «чему-то», если этого «кого-то» не существует. Невозможно установить контакт с тем, чего нет. Невозможно координировать действия с пустотой.
И вот этой «другой» стороны в российской действительности сегодня просто нет.
Да, существуют многочисленные оппозиционные группы, движения, инициативы. Но все они страдают одним и тем же системным дефектом: они не являются точкой сборки. Они не способны принимать людей. Они не предлагают ни активного участия, ни поддержки, ни перспективы. Они не создают ощущение того, что, выйдя из режима — или даже оставаясь внутри него, но действуя иначе — человек становится частью чего-то большего.
Без такой структуры разговоры о «переходе» остаются пустыми.
Так не работает ни политика, ни история.
Куда идти, если идти некуда?
Когда в годы Второй мировой войны представители режима Виши переходили на сторону Шарля де Голля, они переходили не в абстрактное «добро». Они переходили в конкретную структуру — в «Свободную Францию». Там были институты, командование, задачи, ресурсы. Там была роль для каждого, кто готов был перейти. Даже такие фигуры, как Франсуа Дарлан или Анри Жиро переходили не из морального озарения, а потому что появилась реальная альтернатива. До этого никакого массового перехода не было и быть не могло.
Сегодня российская оппозиция не предлагает ничего подобного.
Человеку, недовольному политикой российских властей, предлагается не переход, а уход в никуда. Ему фактически говорят: покинь систему, эмигрируй, решай свои проблемы сам — решай проблемы с легализацией, с работой, с безопасностью, с деньгами — а мы где-то там будем представлять твои интересы так, как мы их понимаем. Без твоего участия, без мандата, без ответственности перед тобой.
«Сторона света и добра» раздроблена на замкнутые, герметические группы, часто построенные вокруг несменяемых лидеров. Эти структуры не заинтересованы в расширении и, по сути, не способны к нему. Они воспроизводят одну и ту же модель: лидер, опирающийся на собственный авторитет или медийность, и пассивная аудитория, от которой требуется лояльность и участие в символических акциях.
В этих условиях разговоры, что «люди должны переходить на сторону добра», звучат как издевательство. Нельзя перейти туда, чего не существует — ни открыто, ни тайно.
Поэтому подавляющее большинство даже недовольных представителей системы остаются на своих местах. Не потому, что они убежденные сторонники режима, а потому, что альтернатива отсутствует. Уход в никуда — слишком высокая цена, особенно для людей с семьями, обязательствами, ответственностью.
Людям нужен флаг, под которым можно собраться. Не символический, а рабочий. Не эмоции и патетическое воздевание рук, а разумная логически выстроенная и нацеленная на конкретные результаты деятельность. Без этого никакого перехода не будет — ни открытого, ни скрытого. Будут единичные случаи — люди с обостренным чувством совести, готовые на личную жертву. Но это не меняет систему.
Это секрет!
Особенно показательно недавнее заявление Ильи Яшина о создании партии как альтернативы Путину. На уровне риторики это звучит именно так, как и должно звучать: речь идет о политической организации, способной стать другой стороной конфликта.
Однако само заявление о создании партии — еще не создание партии. Более того, из него совершенно не ясно, что именно подразумевается под «партией»: речь идет о полноценной политической организации с членством, уставом и структурой или о медийно-политическом проекте, который лишь использует слово партия.
Дополнительные вопросы вызывает и заявленный закрытый, фактически секретный характер процесса. В политике такого рода секретность практически никогда не работает против властей. Государственные структуры, особенно в авторитарной системе, обладают всеми необходимыми инструментами для получения информации о любых подобных инициативах. Если организация действительно начинает представлять для них угрозу, она становится им известна на самых ранних этапах.
Зато такая закрытость неизбежно работает против собственной аудитории — против тех людей, которых предполагается объединять и представлять. Скрываются цели, принципы, состав, механизмы принятия решений. И это ставит базовый вопрос: если структура создается не публично и не вместе с людьми, то для кого именно она создается?
Проблема здесь носит не личный, а системный характер. Политическая партия не возникает из заявления о ее создании. Она возникает из последовательной и прозрачной работы, в ходе политического строительства. А политическое строительство — не деятельность одиночек или даже узкого круга лидеров, за которыми «преданная» аудитория наблюдает со стороны, поддакивает и подбадривает. Это коллективное действие, предполагающее реальное участие, соучастие в принятии решений и распределение ответственности между многими, а не имитацию вовлеченности вокруг одной фигуры.
К сожалению, предыдущий опыт российской медийной оппозиции не добавляет оснований для доверия к подобным инициативам. За последние годы она в значительной степени зарекомендовала себя как среда, где приоритетом становится не достижение заявленных политических результатов, а удержание собственных позиций, статуса и права на руководство теми или иными проектами. В таких условиях слово «объединение» нередко означает не расширение участия, а перераспределение ролей внутри ограниченного круга.
Партия или политическое движение, претендующие на роль альтернативы власти, должны обладать рядом базовых характеристик:
- открытость — возможность для новых участников присоединяться к структуре;
- прозрачность — понятные правила, процедуры и публичная отчетность;
- четко оформленная организационная структура и устав, регулирующий внутренние процессы;
- внутренняя демократия — выборность и сменяемость руководства, а не его воспроизводство;
- ответственность — политическая и финансовая;
- внятная стратегия, объясняющая не только цели, но и способы их достижения.
Без этого слово «партия» остается декларацией, а не политическим фактом.
Попытки оправдать отсутствие этих характеристик ссылками на необходимость «секретности» выглядят несостоятельно. Аргумент о защите от вмешательства российских спецслужб не выдерживает критики: если спецслужбы ставят перед собой задачу проникновения в структуру, они найдут способы это сделать. Это неизбежный риск любой политической деятельности, особенно в авторитарном контексте, и с ним нужно работать через понятные процедуры, проверки и распределение ответственности, но ему нельзя подчинять саму природу организации.
Более того, политическая партия как форма организации по определению не может существовать в режиме закрытого клуба. Ее смысл — в публичности, в способности мобилизовать сторонников, формировать повестку и выступать в открытом политическом поле. Попытка строить «партию» в условиях непрозрачности и ограниченного доступа не только не защищает ее от внешнего воздействия, но и подрывает доверие со стороны собственной аудитории. В результате возникает не политическая организация, а замкнутая группа, воспроизводящая те же практики закрытости и неподотчетности, которые она якобы призвана преодолеть.
На сегодня в российском гражданском конфликте существует только одна оформленная сторона — государство, режим, власть. Противоположная сторона остается аморфной, разрозненной и политически несостоятельной.
Именно в этом заключается проблема.
Многие хотели бы перейти. Но им просто некуда.
