Формально — взрослые, дееспособные, но по существу — неспособные принимать осмысленные решения о собственной жизни. А значит, за ними требуется постоянный надзор. Разумеется, со стороны «старших», которые «знают лучше».
«Государственники»
В Российской империи значительная часть населения до середины XIX века жила в положении крепостных крестьян — в буквальной зависимости от помещиков. Но даже после отмены крепостного права отношение не изменилось принципиально. Самодержавие исходило из того, что народ не готов к политическому участию. Любые формы представительства вводились с оговорками и ограничениями, а сама идея политической субъектности населения воспринималась как угроза.
Советская власть эту установку не отменила, а переоформила.
В первые годы после революции большевики прямо говорили о необходимости «просвещать массы». Народ считался темным, неграмотным, нуждающимся в объяснении базовых вещей — от марксизма до устройства нового общества. Эта логика сохранилась и позже, несмотря на ликвидацию неграмотности и массовое образование. Партийные функционеры продолжали воспринимать людей не как субъект политики, а как объект управления.
Достаточно вспомнить практику «разъяснительной работы» и идеологического контроля. Гражданин не должен был самостоятельно формировать мнение — ему его должны были объяснить. И если он отклонялся от «правильной линии», это воспринималось не как политическая позиция, а как ошибка или даже девиация.
Постсоветская российская власть унаследовала эту модель практически без изменений — и довела её до крайней формы.
В её основе лежит простая установка: народ сам о себе позаботиться не способен. Десятки и сотни миллионов людей не в состоянии принимать решения о собственной жизни. У них нет компетенций, нет знаний, а главное — отсутствует сама способность делать ответственный выбор.
Да, в российском обществе действительно присутствует инфантильность. Но она не является исходной характеристикой — она воспроизводится самим устройством системы. Государство не дает обществу взрослеть. Оно последовательно блокирует любые формы самостоятельности, подменяя их контролем.
Это проявляется на всех уровнях.
На уровне выборов — через их систематическое выхолащивание. Формально процедуры сохраняются, но реальный выбор исчезает. Независимые кандидаты не допускаются, политическая конкуренция имитируется, а результат предопределен. Аргументация предельно проста: «если дать людям настоящий выбор, они выберут не тех». А «не те» обязательно все сломают и развалят. Допускать этого никак нельзя.
На уровне региональной политики — через назначаемость. Институт выборности губернаторов уничтожен. Муниципальное самоуправление последовательно ослабляется. Даже «бытовые» решения принимаются не там, где живут люди, а там, где находится вертикаль власти.
Люди не могут сами решить, что им нужно, — решает государство. Не только в общих вопросах, но и в деталях повседневной жизни. Любая инициатива, возникающая «снизу», рассматривается как потенциальная угроза.
Показателен пример «Бессмертного полка», который был спонтанной гражданской инициативой, формой коллективной памяти и самоорганизации. Со временем он был институционально поглощен государством, превращен в управляемое мероприятие с заданным сценарием и встроен в официальную идеологию.
Логика предельно проста: все должно быть частью системы. Все должно быть учтено. Все должно находиться под плотным контролем. Самостоятельные формы коллективного действия — даже самые безобидные — в этой модели недопустимы.
Этим же объясняется и ужесточающаяся цензура. Запрещенные книги, списки «экстремистской литературы», маркировка «иностранных агентов», ограничения доступа к информации, блокировки интернета — все это подается как защита общества. Но по сути это та же самая форма надзора: государство исходит из того, что гражданин не способен самостоятельно разобраться, что ему читать, чему верить и какие выводы делать. Его нужно оградить, направить, уберечь от «вредных» идей — как ребёнка, которому нельзя доверить самостоятельно выбирать, что ему можно, а что нельзя.
Власть исходит из того, что человек сам не знает, что ему нужно. Это уже не просто патернализм, а отрицание субъектности как таковой.
И здесь есть ещё один важный элемент этой логики — уже на уровне самой верхушки.
Путин, Сергей Лавров и другие подобные фигуры регулярно — прямо или косвенно — воспроизводят одну и ту же мысль: они вынуждены оставаться на своих местах, потому что без них все развалится. Это не всегда формулируется в лоб, но логика именно такая: «если не я — то кто», «никто, кроме меня, не справится», «система держится на мне».
Это ключевой элемент самовосприятия власти. Он объясняет сразу несколько вещей.
Во-первых, отсутствие преемственности. Если лидер искренне убежден, что он — единственный, кто способен удерживать систему, то сама идея передачи власти становится угрозой. Любой потенциальный преемник — это риск, потому что он по определению «не дотягивает».
Во-вторых, это оправдание бессрочности. Власть перестает быть функцией и превращается в миссию. Не должность, которую можно занять и покинуть, а обязанность, от которой нельзя отказаться. «Нельзя подвести страну».
В-третьих, это ещё одна форма того же самого отношения к обществу. Если «никто, кроме меня, не справится», то это означает, что и элиты, и общество в целом не способны к самостоятельному существованию. Их нужно вести, удерживать, направлять. Как сообщает Дмитрий Песков, «Путин знает, куда ведет страну». Но никому не говорит.
Иными словами, тот же самый патернализм, доведенный до предела — уже не только по отношению к обществу, но и по отношению к самой системе.
Из этой логики напрямую вытекает и объяснение любых протестов. Если народ по определению «под присмотром» и должен быть доволен опекой старших, которые решает за людей все их проблемы, то недовольство может происходить только извне и носить искусственный характер. Отсюда постоянные ссылки на «иностранных агентов» и «вмешательство Запада». Самостоятельное недовольство граждан в этой системе координат просто не допускается как возможность.
Такое отношение к гражданам — как к неразумным детям, неспособным самостоятельно решать за себя — характерная черта авторитарных и тоталитарных режимов. И именно так устроено сегодня мировоззрение российской власти.
Но возникает вопрос: а чем отличается от этого подхода значительная часть российской оппозиции?
«Либералы»
Если перейти в лагерь тех, кто выступает против власти, мы обнаружим поразительное сходство: не в риторике, конечно, но в политической и коммуникативной практике.
Во-первых, это вождизм. Ключевые фигуры позиционируют себя как носителей правильного знания о том, «что нужно стране». Механизмы реального обсуждения и выработки решений либо отсутствуют, либо носят декоративный характер.
Во-вторых, это закрытость. Многие структуры — будь то фонды, «движения» или попытки создания партий — функционируют как закрытые клубы. В них отсутствуют прозрачные процедуры, нет понятных механизмов участия, нет подотчетности.
В-третьих, и это, пожалуй, самая яркая характеристика — отношение к людям.
Если посмотреть на оппозицию в медиапространстве — особенно в YouTube и социальных сетях — мы увидим господство одной же модели коммуникации. Кликбейт, постоянная гонка за «сенсациями», приглашение одних и тех же «экспертов», которые с одинаковой уверенностью рассуждают обо всем — от военной стратегии до внутренней политики, зачастую без какой-либо ответственности за прогнозы.
Оппозиция, как и власть, предпочитает не диалог, а монолог — собственный монолог, обращенный к аудитории, но не предполагающий ее участия. Попытки этот монолог превратить в диалог — а диалог предполагает вопросы, в том числе неудобные, — встречают типичную реакцию: игнорирование, бан, хамство или обвинения в «работе на Кремль» и «провокациях».
Речь идет не об отсутствии диалога, а о сознательном отказе от него — вопреки декларациям о необходимости такого общественного разговора на равных. Общество не рассматривается как собеседник, с которым нужно что-то обсуждать и вырабатывать решения. Оно рассматривается как ресурс, как средство — и точно не как партнер.
Зрителей окончательно отучают думать. Им не предлагают сложного разговора, не дают инструментов для самостоятельного анализа. Вместо этого — готовые ответы, как правило, в виде лозунгов, лишенных конкретного наполнения.
В оппозиционной среде практически отсутствует рефлексия собственных действий — как до войны, так и сейчас. Не ставятся вопросы о собственных ошибках, о просчетах, о том, почему за годы не удалось выстроить устойчивые политические структуры и чем, собственно, оппозиция принципиально отличается от власти не на уровне лозунгов, а на уровне практики. Не подтвержденная практикой убежденность в собственной правоте, нежелание заниматься самоанализом и разбором собственных ограничений парадоксальным — хотя на самом деле вполне закономерным — образом приводит к сближению с властью в главном: в отношении к людям — как к тем, кого не нужно спрашивать, с кем не нужно вести диалог, кто является не партнером, а всего лишь массовкой.
Возникает парадокс: оппозиция, выступающая против режима Путина именно потому, что он ведет страну к деградации, сама воспроизводит механизмы этой деградации — в своей собственной аудитории.
Алгоритмы социальных сетей, безусловно, усиливают этот эффект. Они поощряют эмоциональность, конфликтность, упрощение. Но это не снимает ответственности с самих акторов. Они выбирают играть по этим правилам и тем самым закрепляют их.
В этом контексте уместно вспомнить фразу одного вельможного персонажа Стругацких: «Народу не нужны нездоровые сенсации — народу нужны здоровые сенсации». В этой иронии зашит ключевой смысл: власть всегда решает за людей, что им «нужно».
Пора взрослеть?
Но, возможно, людям вообще не нужны сенсации?
Возможно, им нужен нормальный разговор — как со взрослыми. С признанием сложности, с обсуждением рисков, с реальной дискуссией, а не её имитацией.
Правда, спрос на такой разговор подорван. Людей так долго приучали к тому, что от них ничего не зависит, что не нужно самим думать, что решения принимаются за них, что политика — это в лучшем случае шоу, не требующее никакого активного участия.
И власть, и оппозиция действуют в одной и той же логике. Они не воспринимают общество как равного партнера. Они не готовы делегировать ему ответственность. Они не готовы признать его субъектность.
Они работают с ним как с детьми — показывают яркие игрушки.
И власть, и ее противники сходятся в своем отношении к россиянам в одном: «Не надо думать — с вами тот, кто все за вас решит!»
Но реальность изменяют не дети. Ее изменяют взрослые — те, кто способен брать на себя ответственность, принимать решения и отвечать за их последствия.
Оппозиционные медиа-фигуры зачастую демонстрируют ту же самую инфантильность: обиды, эмоциональные реакции, конфликтность, неспособность к рациональному обсуждению и выработке взвешенных решений. Личное подменяет политическое, эмоции — анализ, а реакция — стратегию.
Если Россия когда-либо сможет стать другой — свободной, ответственной, договороспособной — это окажется возможным только при условии взросления общества. И роль оппозиции в этом процессе должна заключаться не в том, чтобы подыгрывать инфантильности и удерживать людей в комфортном, на первый взгляд, но безответственном положении объектов политики, а в том, чтобы этому взрослению способствовать — через честный разговор, через вовлечение, через признание сложности и отказ от упрощённых ответов. Для этого нужно повзрослеть в первую очередь самим.
С таким подходом можно попытаться построить настоящую другую Россию.
В противном же случае все будет в соответствии со словами Виктора Черномырдина: «какую партию ни строй, все равно выходит КПСС». Ну или «Единая Россия».
А оно нам надо?
