Это не пессимизм. Это отправная точка для разговора, что реально нужно сделать и почему это нужно делать сознательно.
Публикация основывается на главе из книги «Платформа нормализации: возвращение будущего» и является частью одноименного проекта. Обсуждение материалов проекта планируется на канале «Страна и мир — YouTube». Материалы проекта будут доступны на сайте «Что делать».
Необходимо сразу обозначить, чем является и чем не является серия из трех текстов, первый из которых вы сейчас читаете. Долгосрочная экономическая модель в России будущего: размер и функции государства, степень его вмешательства в экономику, социальные гарантии, характер промышленной политики — это не вопросы, на которые аналитики вправе отвечать вместо общества. Это предмет политической конкуренции, партийных программ и демократических компромиссов. Писать о «правильной экономической модели» значило бы под видом экспертизы продвигать одну из возможных позиций в споре, который еще только предстоит, — и который принадлежит гражданам, а не экспертам.
Другое дело — «минимально необходимые институциональные условия», позволяющие экономике нормально функционировать. Разница между ними и «оптимальной моделью» принципиальна. Первое — предмет экономической науки, второе — предмет политики.
Наша серия текстов посвящена именно минимальными институциональными условиями и не предрешает выбора экономической модели.
Еще одна причина не проектировать «долгосрочную модель» — честное признание пределов нашего знания:
- реальный размер доступных ресурсов неизвестен: официальная статистика давно обслуживает политическую лояльность;
- глубина институциональной деградации не поддается точному измерению извне;
- реальное состояние банковских балансов, скрытых обязательств и квазигосдолга станет известно только тогда, когда новая власть сделает статистику открытой;
- неизвестен и внешний контекст на момент транзита: состояние мировой экономики, санкционная архитектура, конъюнктура сырьевых рынков.
Проектировать «правильную модель» в этих условиях — упражняться в ложной точности. Управление рисками транзита — задача первого порядка именно потому, что она не требует точного знания всех параметров: речь идет об устойчивости к неопределенности, а не об оптимизации.
Наконец, принципиально важно понимать: системный кризис переживает та «норма», которая сложилась на основе появившегося после Второй мировой войны либерально-центристского консенсуса. Она предполагала открытые рынки, бюджетную ответственность, свободное движение капиталов. Теперь же мировая торговля, экономика и финансы фрагментируются. Промышленная политика с государственными субсидиями возвращается как норма даже в тех экономиках, которые долгое время считали ее устаревшей. Мир, в котором обнаружат себя инициаторы и архитекторы российского транзита, будет принципиально отличаться не только от довоенной России, но и от той международной среды, в категориях которой выстраивались постсоветские реформы 1990-х и 2000-х.
Осознание этого факта не отрицает того, что есть базовые ценности и базовые общественные блага, которые характеризуют понятие «нормальная страна» и задают вектор движения к нормализации. В нашем понимании «нормальной» считается страна, которая обеспечивает достойный уровень жизни подавляющему большинству граждан, что предполагает наличие условий и стимулов для экономического развития и одновременно — наличие механизмов, сдерживающих или компенсирующих неравенство. Еще одна характеристика «нормальной страны» — это отсутствие ограничений для граждан в части свободы слова, собраний, передвижения. И, наконец, это страна со здравой внешней политикой, которая вызывает не страх, а уважение других стран.
Мы полагаем, что такое понимание «нормальности» будет близко подавляющему большинству наших сограждан и может стать базой для диалога о выработке модели развития России, которую придется формировать в новых условиях меняющегося мира. Делать это придется не по учебникам.
Когда стабильность стала соучастником
Россия выбрала «пушки» вместо «масла» задолго до того, как началась война. Этот выбор был сделан не в одночасье и не был навязан стране. Он вырастал из логики политико-экономической модели, которая складывалась на протяжении двух десятилетий. В основе этой модели лежала огромная концентрация власти и ресурсов. Крупный бизнес, региональные элиты, технократический блок правительства — все они в разное время и в разной мере согласились (по разным причинам — добровольно или под давлением) отдать Кремлю право на ключевые политические решения в обмен на гарантии собственных доходов и статусов.
Так складывалась сословная структура общества: у каждой группы — своя ниша, свои правила игры, своя рента. И у каждой — своя зависимость от центра, который эту ренту распределял.
Технократы, управлявшие экономическим блоком, искренне считали себя прагматиками. Под лозунгами макроэкономической стабильности и бюджетной ответственности они накапливали резервы, сдерживали инфляцию, поддерживали низкий госдолг. Многое из того, что они делали, было разумно — если оценивать их работу исключительно по финансовым показателям.
Но была слепая зона, которую финансовые показатели не фиксируют: стабильность государственных финансов обеспечивалась за счет систематического недофинансирования людей и территорий.
Недоинвестированные больницы, школы, дороги, коммунальные системы в большинстве регионов — это не случайные упущения и не дефицит внимания. Такова модель. Вряд ли она для этого задумывалась, но сыграла на руку войне. Депрессивные регионы, лишенные экономических перспектив, стали резервуаром, из которого Кремль уже пятый год черпает контрактников. Сословный характер войны виден невооруженным глазом: в ней не участвуют дети правящего класса. Это война богатства за счет бедности, и экономическая модель была выстроена именно так — с сознательным сохранением радикального неравенства возможностей между центром и периферией.
Технократы не хотели войны. Для многих из них она стала личной трагедией. Но выбирая стабилизацию любой ценой и делегируя политические решения режиму, они создавали систему, в которой война стала экономически возможной. Годы фискальной консолидации сформировали стратегический резерв, позволивший вести боевые действия без немедленного финансового краха. Налоговая система, бюджет, промышленная политика — все органично встроилось в логику военного государства, как только наверху было принято политическое решение. Это не моральный приговор конкретным людям, а структурный анализ: когда финансовая устойчивость государства из инструмента превращается в самоцель, она неизбежно служит тому, кто этим государством управляет.
Что война делает с экономикой — и что останется после нее
Война ускорила и обнажила деформации, которые накапливались годами. Их природу важно понимать именно потому, что они не исчезнут с прекращением огня.
Главная потеря — люди:
- сотни тысяч погибших и покалеченных, преимущественно мужчин трудоспособного возраста;
- массовая эмиграция — уехали именно те, чья квалификация и мобильность наиболее ценны: инженеры, технологи, финансисты, ученые;
- падение рождаемости из-за неопределенности.
Война нанесла удар по трудоспособным стратам, в том числе которые должны были стать основой экономики 2030–2040 годов. Человеческий капитал испаряется быстрее любых финансовых резервов — и, в отличие от резервов, не восстанавливается волевым решением. Эмигрант, укоренившийся в новой стране за четыре года, — это карьера, жилье, школа для детей. Существенная часть уехавших — в первую очередь самые квалифицированные и успешные — не вернутся автоматически.
Демографическая яма, усиленная войной, не компенсируется приростом рождаемости раньше 2040-х ни при каком политическом сценарии.
Параллельно разрушается то, что в постсоветское время было главным фактором экономической устойчивости России, — рыночный характер хозяйства. Именно инициатива частного бизнеса, его способность находить новые ниши и оптимизировать издержки позволяли экономике адаптироваться в кризисные моменты. Эта способность целенаправленно демонтируется. Расширяется прямое административное управление: директивное ценообразование, запреты экспорта, огосударствление отраслей, признанных «стратегическими».
Национализация, начавшаяся в 2022 году с иностранных компаний, теперь охватывает предприятия с российскими собственниками из самых разных секторов. Сделки частных контрагентов могут быть расторгнуты по усмотрению прокуратуры и стать основанием для уголовных дел.
Деградировал самый базовый экономический институт — доверие. Бизнес перестает планировать долгосрочные инвестиции, когда не может рассчитывать ни на физическую безопасность активов, ни на предсказуемость правил. Горизонт планирования сжался до минимума — и это означает, что даже те предприниматели, которые остались и продолжают свой бизнес, работают иначе, чем это было бы в нормальных условиях. Потери от этого невидимы в статистике, но они реальны.
А военный спрос создал специфическую ловушку. Он выполняет ту же функцию, что нефтяная рента в 2000-е. Создается занятость, ощущение работающего государства, обеспечиваются доходы для отдельных категорий. Оборонные расходы достигли 6,3% ВВП по официальной бюджетной статье и свыше 7% с учетом сопутствующих военных трат. Зарплаты в ВПК выросли на десятки процентов в реальном выражении. Доходы семей контрактников — в три-четыре раза по сравнению с довоенными.
Ежедневная стоимость войны — не менее 36–37 миллиардов рублей исходя из открытых бюджетных данных. И это без региональных выплат, расходов, попадающих в другие категории и прочих особенностей учета. Получаем величины, сопоставимые со строительством десятков школ или 5-7 крупных больниц каждые сутки.
Между нефтяной рентой и военной есть принципиальное различие: тогда ресурсы поступали извне и создавали потребительский и инвестиционный спрос, формировали долгосрочные активы. Сейчас они перерабатываются в уничтожаемую на поле боя технику и выплаты по потерям. Это не создание богатства, а аванс, взятый у будущего. И чем дольше экономика сидит на военной ренте, тем сильнее к ней привыкает (отрасли, предприятия, регионы, домохозяйства выстраивают свою жизнь вокруг военного заказа) и тем болезненнее будет выход из этой зависимости.
К этому добавляется структурная зависимость нового типа. Объявленный в 2022 году «поворот на Восток» не дал того трансфера технологий, на который, судя по всему, рассчитывал Кремль. При резком росте товарооборота с Китаем речь идет, по существу, о продаже российского сырья по заниженным ценам и покупке китайских товаров по завышенным. Россия поменяла многих партнеров на одного — и утратила переговорные позиции, которые дает диверсификация. Если раньше условия торговли и инвестиций обсуждались с разными национальными правительствами, то теперь на большинстве рынков есть доминирующий и очень жесткий внешний контрагент, способный навязывать свои условия. Критическая зависимость от китайских компонентов сложилась как минимум в электронике, автомобилестроении и промышленном оборудовании. Альтернативных поставщиков в среднесрочной перспективе нет — и это означает, что даже при смене политического курса переориентация займет годы.
Перемирие — еще не нормализация
Здесь необходимо сказать то, что неудобно, но важно. Значительная часть тех, кто думает о будущем России, исходит из логики: вот закончится война — и экономика начнет восстанавливаться сама. Достаточно дождаться мира. Это опасное упрощение, которое может стоить очень дорого, если положить его в основу политики.
Перемирие даст облегчение. Сокращение военных расходов высвободит бюджетные ресурсы. Запретительная ключевая ставка, которая сегодня душит инвестиции в гражданском секторе, начнет снижаться по мере ослабления инфляционного давления. Это реальные и значимые плюсы. Но даже полноценный мирный договор, не говоря уже о простом перемирии, не вернет всех уехавших людей. Не восстановит разрушенное доверие бизнеса к государству. Не устранит сословную структуру общества. Не ликвидирует зависимость от Китая. Не создаст работающие институты там, где они деградировали. Не восстановит демографическую ситуацию. Не переориентирует экономику с военной ренты на производительный рост.
Более того: само прекращение огня, если оно произойдет без смены политических приоритетов, может законсервировать деформированную систему в том виде, в каком она сложится к этому моменту. Режим получит возможность объявить себя победителем, списать экономические трудности на «последствия санкционного давления» и продолжить управлять страной в прежней логике сословного перераспределения — просто без горячей фазы войны. С точки зрения экономических деформаций это худший из возможных сценариев: все накопленные проблемы останутся, но не будет импульса к их решению.
Инерционный сценарий — не просто застой. Пока война продолжается или тлеет, экономика не стоит на месте: она перестраивается от рыночной к мобилизационной модели. Этот процесс обусловлен тем, что у высшей бюрократии в рыночной модели практически не остается возможностей для реализации «руководящих указаний», поступающих из Кремля. Ситуацию можно сравнить с переходом от НЭП к коллективизации и форсированной индустриализации в конце 1920-х — с той разницей, что тогда это был публичный выбор политического руководства (сделанный после всех внутрипартийных дискуссий), и страна не вела войну. Сейчас такой выбор прямо не заявляется. Сдвиг к мобилизационной модели происходит в определенной мере стихийно, усилиями бывших «либеральных технократов», которые хотят сохранить свое место и статус в сверхцентрализованной системе госуправления в обстановке перенапряжения, обусловленного войной, и нарастающего дефицита ресурсов.
Из истории хорошо известно, что ценой очень больших издержек для общества мобилизационная модель какое-то время может обеспечивать управляемость экономикой и поддерживать определенный уровень социальной стабильности. Но проблема в том, что полноценный переход к мобилизационной модели (в логике книги «Кристалл роста» или тезисов о «патриотическом социализме») резко снижает шансы на возврат к нормальным экономическим отношениям в будущем.
Нормализация поствоенная (прекращение огня), нормализация системная (преодоление структурных деформаций) и нормализация политическая (смена приоритетов власти) — три разных процесса с тремя разными горизонтами. Первый может произойти относительно быстро. Второй занимает годы при наличии правильной политики. Третий является необходимым условием для второго. Смешивать их — значит принимать видимость нормализации за ее содержание и ждать от прекращения огня того, чего оно дать не может.
Именно поэтому разговор об экономической политике перехода — не академическое упражнение и не преждевременный оптимизм. Это практическая необходимость: готовить конкретные решения нужно заранее, до того, как появится политическое окно для их реализации. Когда это окно откроется, времени на раздумья не будет.
При всей тяжести описанной картины потенциал для восстановления существует.
Во-первых, этим потенциалом обладает сложившаяся за предшествующие три десятилетия и пока не разрушенная рыночная экономика с десятками тысяч предпринимателей, которые накопили опытом прохождения через кризисы и знают, как работать в условиях России.
Во-вторых, парадоксальным образом годы войны и санкций создали в российской экономике несколько вынужденных точек опоры — острая нехватка рабочей силы, запертый внутри страны капитал, вынужденный разворот к локальным производственным цепочкам. Сокращение военных расходов даже до предвоенного уровня высвободит ресурс, сопоставимый по порядку величин с крупной инвестиционной программой.
Но важно не переоценивать автоматизм этого ресурса: прекращение огня само по себе не гарантирует, что высвобождающиеся средства будут направлены на реформы. Без смены политических приоритетов режим скорее всего сохранит высокий уровень милитаризации и использует образовавшийся ресурс для стабилизации собственного положения, а не для структурных преобразований. Реинтеграция в международную экономику, даже частичная, открывает доступ к технологиям, без которых диверсификация невозможна. Но ни один из этих потенциалов не реализуется сам по себе — каждый из них требует конкретных правовых, институциональных и бюджетных решений, принятых в правильной последовательности и в правильное время.
***
В чем состоит получаемое к началу трансформации наследство в деталях и на что именно можно опереться при переходе — в следующей статье.
