Я была странным подростком. В двенадцать лет я самостоятельно начала учить русский язык. Вдохновило меня чтение Джорджа Оруэлла — он был левый, но был крайне критически настроен к Советскому Союзу. Меня это заинтересовало. Позже я пять лет жила в России и оттуда много путешествовала по Украине. С 2014 года, когда началось российское вторжение в Украину, я углубленно занимаюсь оккупированными территориями, выучила украинский язык.
Сейчас я не могу ездить на оккупированные территории — слишком опасно: российская ФСБ давно меня знает. Зато я регулярно бываю в зоне боевых действий на востоке Украины, чтобы встречаться со своими контактами. Хотя я постоянно получаю угрозы и в интернете идут кампании по моей дискредитации, я чувствую себя в безопасности.
«Россия сумела сократить полумиллионный город в пять раз»
Почему оттуда редко что-то слышно? Во-первых, потому что информация об этих регионах существует только на русском или украинском языке. Во-вторых, Запад задает неправильные вопросы, когда речь заходит об оккупированных территориях.
Журналисты всегда хотят знать только одно: сколько людей там настроены пророссийски или проукраински. Во-первых, мы отсюда этого знать не можем — нет никакой возможности измерить политические настроения на оккупированных территориях. Люди там живут в глубоко репрессивной среде — как получить валидные ответы? Вопрос о том, поддерживает ли кто-то Россию или нет, не имеет значения для тех, кто там живет.
Вспомните пирамиду потребностей Маслоу. В самом низу — базовые потребности, на вершине — самореализация, то есть вопросы: «Кто я? Как я отношусь к миру? Каким я хочу быть?» Те, кто пережил войну на оккупированной территории и продолжает ее переживать, находятся у основания пирамиды Маслоу. Они заняты физическим выживанием. Они не задаются по утрам, как мы: «Кем я хочу быть сегодня?» Они спрашивают себя, например: «Как мне обезопасить себя?» Или: «Как мне вернуть мой дом, который отняла оккупационная власть?»
В основном на оккупированных территориях остались пожилые люди. Сегодня там живет около 3,6 миллиона человек — Крым я в этот расчет не включаю – и примерно 2 миллиона из них — пенсионеры. Население трудоспособного возраста статистически невелико — просто потому, что именно эти люди более мобильны и при начале войны смогли бежать.
Возьмем, например, Мариуполь — по нему у нас самые точные данные. До войны, то есть до осады, в Мариуполе было около 450 000 жителей. Сейчас из довоенных жителей, то есть «местных», осталось около 100 000, из них примерно 70% — старше 60 лет.
В Мариуполе мы оцениваем число детей до 17 лет в 17 000. Их становится все меньше, потому что, во-первых, упала рождаемость — как это всегда бывает в зонах военных действий, — а во-вторых, каждый месяц около 200 человек трудоспособного возраста бегут с оккупированных территорий. У кого есть дети, те забирают их с собой.
Кроме того, около 700 жителей Мариуполя каждый месяц умирают естественной смертью. Мы предполагаем, что через двенадцать лет число местных жителей в Мариуполе упадет ниже 5000.
Россия сумела сократить украинский город, в котором изначально было полмиллиона жителей, до нескольких десятков тысяч.
Существуют программы переселения для этнических русских. Россия привлекает врачей, учителей и работников культуры с сильно завышенными зарплатами, чтобы они переезжали на оккупированные территории. Зарплаты там действительно намного выше, а условия приобретения жилья — гораздо выгоднее, чем где-либо еще в России. Есть также естественная миграция строительных рабочих, которые нужны для восстановления. Многие из них из Центральной Азии — из Узбекистана или Казахстана. Зарплаты, которые они получают на оккупированных Россией территориях, на их родине для них недостижимы.
«Много темных личностей»
Россия целенаправленно пытается вернуть украинцев, бежавших за границу, на оккупированные территории. Им предлагают дешевое жилье и субсидии на проживание. Но украинцам, которые жили в регионе еще до войны, потеряли дома и не имеют денег купить новую квартиру почти невозможно. Разве что они каким-либо образом сотрудничают с оккупационным режимом.
В новые огромные жилые комплексы с видом на море под Мариуполем въезжают в основном те, кто приехал из России. Или те, у кого есть либо деньги, либо связи с новым режимом. Студия в таком новом доме стоит 104 000 долларов. Имейте в виду — это цена за одну комнату. Мы недавно подсчитали, что средний доход на оккупированных территориях составляет 400–450 долларов. Это примерно дает представление о проблеме для жителей, которые потеряли во время войны квартиру и теперь остались с пустыми руками. Поэтому город демографически сегрегирован — этнические русские и украинцы живут в разных кварталах.
Не имеет смысла ездить в Мариуполь и опрашивать людей перед камерой. Это этически крайне сомнительно — подвергать опрашиваемых опасности репрессий со стороны российского государства: они не могут говорить свободно. Как академическая исследовательница, я не имела бы права так поступать. Информация, полученная таким способом, не может быть использована.
В принципе, медийное освещение оккупированных территорий возможно, если в репортаже открыто говорить об ограничениях. Никто не ездит на оккупированные территории без какого-либо разрешения российских оккупантов. Это нужно просто упомянуть. Но если ты едешь туда и просто говоришь: «Посмотрите, Россия вложила средства вот в это новое здание», — без адекватного показа того, что в бóльшую часть города не вложили ничего, что большинство людей в городе живут в довольно трудных или очень трудных условиях, — то я считаю это проблематичным. И я действительно не вижу смысла в интервьюировании гражданских лиц.
А вот интервьюировать чиновников, членов региональных правительств — имеет смысл, потому что они часто говорят такое, чего не услышишь от более умных чиновников за пределами оккупированных территорий.
У нас довольно хорошие знания о чиновниках на оккупированных территориях. Список включает около 1300 человек. Мы знаем не обо всех них, какова их прежняя карьера, но о некоторых — особенно о крупных именах, по которым легче найти информацию, знаем много.
Начиная с лета 2022 года русские стали завозить этих чиновников. Они вытеснили местные элиты. Это смесь из высокопоставленных кремлевских чиновников, командированных российских технократов и сотрудников спецслужб. Разумеется, ФСБ держит все нити в своих руках. Среди чиновников много темных личностей, например, высокопоставленные военные. Бывший заместитель министра обороны Тимур Иванов, который массово наживался на строительных подрядах в таких регионах, как Мариуполь.
Что касается украинских коллаборационистов — часто люди, которые до войны считались в обществе неудачниками, отчасти маргиналы и преступники. Русские используют их не с 2022 года, а еще с 2014 года на территориях, которые были аннексированы еще тогда. Это оппортунисты, которые увидели свой шанс, когда началось российское вторжение.
Как идет русификация
Путин недавно сказал, что войны выигрывают не полководцы, а учителя. Здесь нужно кое-что важное поправить. Мы говорим уже не об образовании в смысле просвещения. Давайте лучше использовать слово, которое в этом контексте употребляют сами русские: воспитание. На оккупированных территориях это единственная область, в которую российское государство вкладывает огромные деньги. Инфраструктура лежит в руинах, экономика на дне, но в политическое воспитание вливаются огромные ресурсы. Дети и молодежь — фокус Кремля. От их мышления и действий зависит, сможет ли Путин интегрировать оккупированные территории в Россию. А также — найдет ли он в дальнейшем солдат, готовых воевать против Украины.
Школьная неделя начинается с поднятия флага и часа «Разговоров о важном», где говорят об отечестве, о сплоченности и о том, что русские называют «специальной военной операцией» — то есть о войне против Украины. Иногда приходят ветераны и показывают свое оружие. Детям разрешают задавать вопросы. В учебном плане вдвое больше часов русского языка, чем раньше. В целом школьный день стал длиннее. И украинский язык, разумеется, запрещен. Россия публикует почти все об этом в интернете, с VPN можно получить доступ и из-за границы. Темы для «Разговоров о важном» публикуются каждую неделю заново. Цель этой пропагандистской кампании — искоренить на оккупированных территориях все украинское. Целевая группа этой русификации — прежде всего подрастающее поколение.
Русификация идет и другим путем. Это настоящая смена населения. Миллионы прежних жителей бежали, проукраинские борцы сопротивления депортированы в лагеря. Одновременно существуют упомянутые программы переселения, с помощью которых Москва заманивает этнических русских на оккупированные территории. Мы видим здесь ту же схему, что знаем по любым формам поселенческого колониализма прошлого: Россия — империя, которая действует по логике уничтожения. Все украинское должно исчезнуть. Важная составляющая — военная подготовка детей и молодежи, чтобы можно было продолжать войну против Украины.
Посещение тренировочных лагерей и военных мероприятий — совсем не добровольное. Они обязательны. Родители, которые не отправляют туда своих детей, рискуют быть обвиненными в халатности или даже лишиться права опеки над детьми. Существует довольно много предложений: тренировочные центры для детей и молодежи, каждое лето лагеря с целью заинтересовать детей армией. Недавно мы нашли Telegram-канал, где дети без разрешения делились фотографиями и видео о своих переживаниях в лагере. Это было очень трогательно. На снимках было видно, как утром они под руководством разбирали и чистили АК-47, а после обеда мелом рисовали на асфальте цветы.
В 2024 и 2025 годах 520 000 детей приняли участие в мероприятиях военных организаций. В 2024 году российское государство потратило 45,8 млрд рублей, то есть около 600 млн долларов – и это только на военные учебные программы для детей и молодежи по всей России. Это довольно впечатляющие, если не сказать пугающие цифры. Дети, которые проходят подготовку сейчас, достигнут призывного возраста между 2028 и 2034 годами, когда их можно будет мобилизовать принудительно.
Печально, но именно эти дети, которые сейчас проходят подготовку, когда-нибудь будут сражаться против украинцев и их союзников.
До сентября 2025 года все, кто живет на оккупированных территориях, должны были получить российский паспорт. Кто этого не сделал, сегодня считается иностранцем, не имеет никаких прав и может быть юридически депортирован за границу. Мы оцениваем, что около 600 человек до сих пор не имеют паспорта. Что с ними случилось, мы не знаем. Без российского паспорта на оккупированных территориях нельзя получить работу, нельзя зарегистрировать жилье или земельный участок, нельзя даже купить сим-карту. Без российского паспорта на оккупированных территориях практически невозможно жить.
Уехать и остаться
В принципе, уехать можно. Особенно в начале оккупации русские мало кому из украинцев препятствовали в выезде, хотя тогда было трудно проходить блокпосты. Сегодня уехать гораздо труднее. Кто однажды попал в поле зрения ФСБ, тот точно не может выехать.
По-другому обстоит дело со въездом. У нас есть информация, что русские облегчают въезд украинцам, которые хотят вернуться после бегства в Европу.
Некоторые возвращались, чтобы зарегистрировать в оккупационных органах свой дом или земельный участок. Потому что русские экспроприируют у владельцев нежилые дома и квартиры. У них есть возможность вернуться, зарегистрироваться или переписать дом на члена семьи, который еще там живет.
Мне известен случай 18-летнего парня, который бежал с оккупированных территорий в Европу и обратился в украинское посольство. Ему отказали в паспорте, потому что он мог предъявить только российские документы. Когда началась война, он был еще несовершеннолетним, поэтому у него не было собственного паспорта. К сожалению, это пример того, что украинское государство часто просто бросает своих граждан с оккупированных территорий. Что не очень умно.
Украинцы, чей дом или квартира были разрушены войной, имеют право на компенсацию от государства. Но это не распространяется на людей с оккупированных территорий, потому что власти не могут проверить их претензии. Мне известны случаи людей, которые жили в комфортабельной квартире у моря в Мелитополе. Потом пришла война, им пришлось бежать, и сегодня они остались ни с чем. Чаще всего они живут в западной Украине в хостеле вместе с другими внутренне перемещенными лицами. Без собственных средств очень трудно построить новое существование в Украине.
У каждого, кто остался, свои причины. Возможно, у человека действительно нет документов, и поэтому он не может выехать. Может быть, у него очень тяжело больная мать, которая не может уехать. А может быть, он просто сильно привязан к родине. Это не обязательно должны быть люди с пророссийскими настроениями. Напротив, даже если ты из-за проукраинской позиции находишься в списках ФСБ, бежать трудно. Мы здесь, в Европе, не живем под оккупацией, поэтому я не считаю своей задачей осуждать население оккупированных территорий за то, что они остались.
«Украины не существует»
В Мариуполе у некоторых жителей вода из крана бывает только раз в несколько дней. Но гораздо хуже ситуация с водой в Донецкой области. Там у нас есть информация о настоящем водном кризисе. Зимой ситуация не такая острая, как летом. Но в целом с начала войны произошло огромное разрушение окружающей среды. Были взорваны дамбы, истощены водохранилища. В некоторых городах открываешь кран — идет желтая или коричневая вода, кое-где сточные воды смешиваются с питьевой водой. Одновременно резко выросла плата за обслуживание водной инфраструктуры: на 50% — за питьевую воду, на 70% — за очистку сточных вод. И мы еще не говорили о проблеме мусора и всех военных обломках, которые определяют сегодняшний ландшафт и облик городов.
Особенно в начале вторжения были перебои с товарами повседневного спроса. Сегодня почти все снова доступно — но по гораздо более высоким ценам. Но не забывайте, что Украина всегда была мощной аграрной страной. У многих жителей есть собственные сады или арендованная земля, где они сами выращивают овощи и зерно. Но заработать на сельском хозяйстве на оккупированных территориях почти невозможно. Сельское хозяйство разграблено российской оккупацией. Зерно у крестьян систематически экспроприируется — то есть их заставляют продавать продукцию по бросовым ценам российским посредникам. Те нелегально вывозят ее и продают на мировом рынке как российскую, в основном это зерно. Покупатели — Турция, Сирия, Тунис и Израиль. Если фермерам нужно новое оборудование или постройки, они могут купить их только у фирмы, связанной с московским правительством. Вся экономическая среда систематически интегрирована в российские структуры и находится под тотальным контролем. В Мариуполе нет сколько-нибудь значимой экономики вне влияния государственных институтов и немногих коллаборационистов.
Инфраструктура не работает толком ни в одном из регионов. Зато есть физический контроль, который почти тотален. Людей, которые там живут, буквально заперли на этой территории. Визит к врачу, госпитализация, регистрация дома, интернет, покупка сим-карты, посещение школы — ни один путь не обходится без взаимодействия с оккупантами. И почти нет способа заработать на жизнь независимо от оккупации. Добавьте к этому слежку со стороны ФСБ. Каждое Telegram-сообщение может быть ими прочитано. Контроль тотален.
Россия оккупировала информационное пространство Украины, контролируя коммуникацию и воспитание. Предписанный нарратив таков: Украины не существует, она конструкт Австро-Венгрии или Ленина, или кого угодно. Вымышленный инструмент ЦРУ для уничтожения России. Любая другая информация дискредитируется или подавляется.
Сопротивление сильно изменилось с начала большого вторжения четыре года назад. Поначалу можно было еще видеть граффити с проукраинскими символами, проходили антироссийские уличные протесты. Но потом сопротивление заметно угасло — прежде всего из-за провала украинского контрнаступления в 2023 году. С 2024 года число таких событий, как акты саботажа, по которым мы измеряем сопротивление, стабилизировалось.
Сегодня такого понятия, как ненасильственное сопротивление, вообще не существует на оккупированных Россией территориях. Каждый лайк под проукраинским постом потенциально ведет к репрессии, потому что ФСБ регистрирует каждый акт протеста, она может без предупреждения арестовать и похитить людей.
Сопротивляться в данном случае означает в основном собирать данные о русских и их военных операциях и переправлять их в свободную Украину. Но это происходит непрофессионально и не при активной поддержке украинских спецслужб, а через частные сети — как очень многое в украинском обществе. Организация сопротивления крайне децентрализована, отдельные члены не знают друг друга и не знают командной структуры, что, может быть, и хорошо.
Не вдаваясь в подробности: нужно очень много «чистых телефонов», на которых есть только данные, и их нужно физически вывозить наружу.
У меня нет прямых контактов с отдельными представителями сопротивления — это было бы слишком опасно. Но я знаю об условиях жизни отдельных участников. И поэтому я знаю, какой высокую человеческую цену требует этот вид сопротивления. Ты не часть группы, а сражаешься в полном одиночестве, не имея возможности довериться даже ближайшему окружению. Это очень одинокое существование.
