Это вторая заметка из серии, где я пытаюсь комплексно осмыслить нынешнюю ситуацию в долговременной исторической перспективе — не претендуя на академичность, но используя доступные мне знания. Первая была посвящена глобальным трендам, связанным, прежде всего, с технологическим прогрессом и его последствиями. В этой речь пойдет о свободе, а в следующей — о тесно связанной с ней морали. Прошу считать все статьи этого цикла приглашением к дискуссии.
Об адаптации
Свобода в последние несколько веков довольно успешно двигалась по «узкому коридору» между «раскованным» тоталитарным Левиафаном и анархической тиранией банд, постепенно высвобождая человека из «клетки норм». (Подробнее о последнем — в следующей колонке.) Но сейчас возникли новые вызовы:
- Китай очень преуспел в построении цифрового тоталитаризма, который он еще и экспортирует по всему миру;
- леваки пытаются лишить людей частной жизни и собственности и максимально ограничить их права — «для их же блага»;
- ультраправые деятели «темного просвещения» тянут в технофашизм, основанный на тотальной власти крупных корпораций.
Переживет ли свобода эту турбулентность, или ей суждено погибнуть как в свое время феномену античной демократии?
Напомню, что в отличие от времен античности, мы живем в постиндустриальную эру: интеллектуальный труд — основной. Более того, глобальная проблема нашего времени (наверное, и всех последующих времен) в том, что скорость перемен и вызовы, возникающие в связи с ними, быстро нарастают, а способность каждого конкретного человека адаптироваться к таким переменам ограничена. Поэтому для успешного прохождения «турбулентности» и, вероятно, успешного развития в последующие годы вообще, определяющее значение приобретает адаптивность общества как взаимосвязанной политико-экономико-социальной системы.
Если конкретные люди не могут достаточно быстро приспосабливаться, то должны работать механизмы социальной мобильности с соответствующим отбором, благодаря которым на ключевых постах оказываются адекватные вызовам персоны, а решения принимаются достаточно быстро, и в то же время достаточно качественно.
Аналогично можно говорить об адаптивности человечества в целом: если в ходе международной конкуренции в лидеры выдвигаются страны, наиболее успешные в такой адаптации, то они, с одной стороны, получают в распоряжение больше ресурсов и привлекают больше талантов, способных производить инновации; а с другой, — становятся моделями для подражания. Значит, выигрывать будут более динамичные общества, где Шумпетеровское творческое (или созидательное) разрушение (creative destruction) работает лучше.
О равенстве
Однако нужно различать
- умение долгосрочно планировать с учетом предсказуемых трендов, в котором меритократический подход, свойственный конфуцианским странам, важнее внутренней гибкости и конкуренции;
- и собственно адаптивность как способность реагировать на неожиданные вызовы.
Китай, например, не будучи свободной страной, весьма основательно подготовился к предсказуемому кризису роста, связанному с удорожанием его когда-то очень дешевой рабочей силы — но оказался одним из худших в своей реакции на ковид. А вроде бы свободные либерально-демократические страны часто страдают от «закостенения», о котором писал еще Мансур Олсон.
С точки зрения динамичности, все более актуальной становится фундаментальная истина, вытекающая из теории управления Эшби: свобода — это не просто ценность или идеологический лозунг, а необходимое условие адаптивности системы. В этом контексте свобода понимается как «степень свободы», то есть, возможность выбирать между близкими по уровню целевой функции (исключая «запретительные», такие как, например, смерть или увечье) состояниями: чем их больше — тем больше степеней свободы. Свободу ограничивает либо личная власть вышестоящих, либо нормы — закон и мораль (о них в следующий раз). Кроме того, есть объективные предпосылки: например, выбор, который имеет бедный человек, при прочих равных меньше, чем у богатого, — просто потому, что на многие варианты у бедного нет ресурсов.
Поэтому для того, чтобы общество в целом имело больше свободы, необходима определенная степень имущественного равенства, или, во всяком случае, «предохранительная сетка», защищающая от крайней бедности. Но это требует ресурсов, которые можно получить только путем перераспределения от богатых к бедным — т. е. некоторого ограничения свободы богатых и уменьшением премии за инициативу и творчество. Перераспределяются же ресурсы к менее инициативным и творческим индивидуумам (в среднем), часть из которых при определенном уровне поддержки теряет интерес к продуктивной деятельности — им и так хорошо. Где здесь оптимум, объективно вычислить невозможно, поэтому на практике вопрос решается на основе морали, и выигрывает то общество, где она оказывается адекватнее (об этом тоже подробнее в следующих заметках).
В неизменных условиях эффективнее всего «жесткая» конструкция с минимумом свобод — примерно как колесо на железной дороге. Но чем сложнее и менее предсказуемы внешние параметры, тем гибче должна быть система для того, чтобы успешно к ним приспосабливаться, — примерно как пневматическая шина и многоточечная подвеска на неровной дороге. Плюс инновации рождаются практически исключительно в свободной атмосфере. А единственный существующий на данный момент способ продуктивной эволюции, способной отобрать из них действительно ценные, — массовая генерация инноваций в сочетании со свободной конкуренцией, обеспечивающей эволюционный отбор.
Поэтому в быстро меняющемся мире на длинных дистанциях выигрывают свободные страны, во всяком случае, так было до сих пор.
Если конкуренция за таланты, способные генерировать инновации, станет главной, то страны, избравшие левацкие или ультраправые варианты «цифрового тоталитаризма» будут глобально проигрывать, а свободные — побеждать. Но тут есть важный подвох, который мы сейчас наблюдаем на практике: «жесткие», нелиберальные, системы превосходят свободные в движении по заданной траектории, в том числе, в том числе в коммерциализации и масштабировании инноваций. А поскольку последние представляют собой информацию, которая по природе неэксклюзивна, то ее легко «украсть» — и тогда нелиберальная система получает преимущества.
На самом деле, с экономической точки зрения такое разделение труда оптимально — конечно, при условии, что инноваторы получают достаточное вознаграждение. А они его вполне могут получать, потому что конкуренция в серийном производстве обычно высока (исключение составляют ультравысокие технологии, которые, впрочем, скорее лежат в сфере инноваций), то есть прибыль там стремится к рыночной норме, стоимости капитала. Но беда в том, что «жесткая» система на микроуровне плохо вписывается в «либеральную» на макроуровне и наоборот. В свою очередь, нелиберальным, недемократическим, странам тяжело сосуществовать с либеральными демократиями, максимизирующими свободу, из-за конфликта ценностей, который на практике выливается в многочисленные предметные конфликты — например, относительно того же «воровства инноваций».
В свете расширяющихся возможностей организовывать производство на основе полной автоматизации в пределах либерально-деморатических стран, мне представляется, что описанный выше симбиоз, процветавший в последние несколько десятилетий, если не совсем отомрет, то ослабнет. Свободные страны поставят барьеры для утечки инноваций в несвободные. Разумеется, никакие барьеры не герметичны, и даже КоКом во времена Холодной войны не защитил от воровства технологий — промышленный шпионаж никто не отменял. Но в сравнении с нынешней ситуацией это будет серьезным препятствием, обрекающим несвободные страны на системное отставание, как это было, в свое время, с совком.
О внутренних угрозах свободе
С одной стороны, свобода индивида, как известно, заканчивается там, где начинается свобода другого индивида. А в ситуации конфликта выбор делается на основе определенной этической (моральной) схемы, которая определяет и уровень свободы общества, и его жизнеспособность. Эти схемы конкурируют друг с другом как внутри страны, так и глобально — так же, как конкурируют корпоративные культуры фирм в рыночной экономике. О проблемах морали будет следующая колонка.
С другой стороны, единственный метод управления, применимый в обществе свободных людей — это самоуправление, то есть демократия в том или ином ее виде: свободный человек не может быть подданным автократа, это не сочетаемо. Однако общим местом в последние годы стало утверждение о кризисе демократии, а Питер Тиль даже заявил, что «больше не верит в то, что демократия и свобода совместимы». Об этом я тоже скажу — в свое время.
В целом, как следует из приведенных выше аргументов, если удастся избежать краха цивилизации в период «турбулентности», то свобода, вероятнее всего, будет постепенно прогрессировать. Это не будет ультралибертарианская абсолютная свобода, на деле выливающаяся в право силы, но свобода в описанном выше смысле максимизации реально доступных возможностей, близкая концепции «узкого коридора» Аджемоглу и Робинсона.
А вот будут ли у нее территориальные границы, или некоторым странам суждено оставаться несвободными из-за своих культурных особенностей — пока непонятно. Об этом тоже поговорим.
