Поэтому в этой серии заметок я попробую взглянуть на процесс эволюции сознания и институций «от динозавров», как говорила в детстве моя дочь, когда я ей пытался что-то объяснить. Заранее прошу прощения за вынужденную примитивизацию, а также возможные проявления дилетантизма: буду признателен за поправки, если где ошибся. Конечно, изложенное ниже и в следующих заметках не претендует на научный трактат — это, скорее, приглашение к дискуссии.
Перед вами первая часть, она посвящена внешним факторам, к которым, с определенной долей условности, можно отнести следующее.
а) Технический прогресс —
в том числе замену человеческого труда машинным, по крайней мере во всех видах рутинных процедур. Остается неясным, сможет ли когда-либо искусственный интеллект заменить человеческий, а то и превзойти его, в вопросах, требующих «творческого озарения» или «эмоционального интеллекта». ИИ весьма успешно решает задачи, уже решенные другими, и может отлично генерировать «попсу». Но нет ни одного изобретения или открытия, который бы ИИ сделал от начала до конца без участия человека, нет ни одного созданного им произведения подлинного искусства, поэтому пока есть основания считать, что во всяком случае в подлинно творческой работе человеку замены не будет никогда. Если эта гипотеза не подтвердится, то, по всей видимости, впереди человечество действительно ждет «сингулярность», за горизонтом которой любые нынешние тенденции теряют силу.
Прогресс ИИ ведет к тому, что аграрное и промышленное производство, а также рутинные интеллектуальные услуги станут вопросом инвестиций (и соответствующих институций), а основная конкуренция будет происходить за таланты и природные ресурсы. Это означает, что долговременные преимущества будут получать те страны, которые смогут привлечь таланты благоприятной средой для жизни и высокими доходами.
Исследования говорят о четкой корреляции свободы с творчеством: не то чтобы несвобода его убивала напрочь (тут есть много контрпримеров), но если брать картину в целом, свободные страны выигрывают за счет того, что они успешнее привлекают таланты, а свободная атмосфера помогает им раскрываться.
Но продукция «талантов» — информация, не обладающая свойством эксклюзивности («если это мое — то больше ничье»), а существующая экономическая система позволяет эквивалентно обменивать только товары и услуги, обладающие этим свойством. Придание информации статуса публичного блага, как, например, в академической науке, ведет к разложению. Оно не обеспечивает должной обратной связи, необходимой для экономической эффективности, и раздувает роль государства, что создает политэкономические (а то и прямо коррупционные) паразитные «обратные связи», усугубляющие ситуацию. Проблема в коммерческом секторе очень криво решается путем искусственного придания информации свойства экслюзивности, что тоже требует постоянного и затратного государственного вмешательства, а также не позволяет получать максимум пользы от информации.
С ростом роли производства информации эта проблема будет нарастать, и, возможно, в каком-то будущем найдет свое решение — это вторая развилка, ведущая в полную неизвестность: у человечества будет другая история. Но пока этого не случилось, и неизвестно, случится ли, поэтому и тут исходим из того, что есть. Это, в частности, означает, что большинство факторов привлечения талантов определяется способностью общественной системы обеспечить им комфорт — включая и доходы, полученные в том числе благодаря, как ни печально, государственному вмешательству.
Что предъявляет особые требования к качеству такой системы, в том числе, качеству государства.
б) Демографический тренд на сокращение рождаемости и увеличение продолжительности жизни
Рискну предположить, что и то, и другое со временем стабилизируется: благодаря техническому прогрессу у людей фертильного возраста станет больше свободного времени и — в отличие от нынешней ситуации — его альтернативная стоимость упадет: возможность дополнительно заработать будет только у очень творческих личностей. Да и, как показал Инглхард, корреляция доходов со счастьем резко уменьшается или исчезает после некоторого (довольно высокого, впрочем) уровня.
Соответственно, инстинкт продолжения рода подтолкнет людей заполнять свободное время воспитанием детей; а нынешние опасения относительно их будущего успокоит увеличение возможностей давать детям хорошее образование. Продолжительность жизни также, вероятно, имеет биологический предел. Возможно, появятся «цифровые клоны» умерших, но они не будут создавать нагрузку на системы жизнеобеспечения и экологию.
Есть, правда, эксперимент Калхуна на мышах, в котором изобилие приводило к вырождению и вымиранию. Если люди поведут себя как мыши — прогнозы теряют смысл; хотя главный вывод из того эксперимента не в пагубности изобилия как такового, а в необходимости сохранять возможности доступа к благам для новых поколений. Когда другие исследователи повторяли тот же эксперимент, но с открытыми «социальными лифтами», результаты были иными.
Тут есть проблема: во многих развитых странах молодая семья из среднего класса имеет все меньше шансов заработать на собственное жилье в обозримом будущем. Но с уменьшением прироста населения или его сокращением ситуация должна, по идее, улучшаться. Кроме того, главная причина удорожания недвижимости — неограниченная денежная эмиссия, которая и помимо спекуляций недвижимостью создала уже слишком много проблем, так что рано или поздно обязательно будет введена в разумные рамки. (Об экономической стороне — в одной из следующих заметок.)
Что касается алармистских прогнозов о скором исчерпании тех или иных ресурсов или последствий перенаселения Земли, то в свете двух вышеописанных фундаментальных тенденций они в долгосрочном плане не представляются актуальными. Если для создания того же объема благ требуется меньше людей, то прекращение роста народонаселения — благо. И вместе эти две тенденции означают уменьшение нагрузки на экосистему. А из кризисов исчерпания невозобновляемых ресурсов человечество всегда выходило сильнее, начиная с исчерпания кусков кремня, затем самородных кусков металла на поверхности, и т. д.
в) Глобализация
объективно прогрессирует благодаря улучшению технологий связи, транспорта и логистики и повышению выгод от разделения труда. Эти факторы будут действовать только сильней.
Плюс глобальные вызовы типа терроризма, изменений климата или загрязнения океанов: последние два, вероятно, не настолько актуальны, как об этом твердят левые (в интересах части стран и части бизнеса — поэтому, скорее всего, проблемы сильно преувеличены), но объективно, если сжечь весь связанный в мезозойскую эру углерод, то температура действительно может подняться до тех значений, которые благоприятствовали динозаврам, а не людям. Но это крайне маловероятный сценарий: уже сейчас «чистая» энергия достаточно конкурентоспособна, и тренд в ее пользу.
Однако все эти вызовы требуют либо коллективных действий (с соответствующей проблемой безбилетника), либо «мирового правительства» (с монополией на силу?). Оба варианта представляются нереализуемыми ни в какой обозримой перспективе по объективным причинам. Разве что если глобальное потепление, вызванное именно парниковыми газами, зайдет так далеко, что под угрозой затопления окажутся прибрежные города Китая, Индии и Африки — тогда угроза станет действительно реальной и всеобщей, тогда коллективные действия хотя бы крупнейших игроков можно себе вообразить. Но до этого как минимум очень далеко.
Кроме того, некоторые страны, и прежде всего Китай, используют глобализацию торговли как поле для игры в монополию, одновременно активно перенимая (а то и просто воруя) инновации. Это не только подрывает саму идею глобализации и свободной торговли, но и создает вполне осязаемые перекосы в экономическом развитии. Говоря шире, страны с «управляемой» рыночной экономикой способны выигрывать в общей игре примерно так же, как Чапаев из известного анекдота в английском клубе выигрывал в карты у джентльменов, у которых все на доверии.
Логичный выход из ситуации — не пускать «хулиганов» в клуб, но тогда теряется слишком большая часть выигрыша от разделения труда: члены самого клуба относительно однородны в своих сравнительных преимуществах.
Есть надежда, что со временем острота этой проблемы будет снижаться благодаря замене дешевого труда, который долгое время был главным из сравнительных и конкурентных преимуществ более бедных стран, на автоматизацию. Хотя, к сожалению, Китай пытается лидировать и в этом — очень опасная тенденция, если дать ей развернуться. Но в более глобальной перспективе опасность еще и в том, что развивающиеся страны утрачивают надежду догнать развитые так, как это сделали Япония, «азиатские тигры» и сейчас пытается Китай — за счет дешевой рабочей силы.
Всемирный экономический форум в своем последнем отчете о глобальной конкурентоспособности по сути признал это, и, соответственно, убрал из своего индекса весовые коэффициенты, связанные со стадиями развития, подчеркнув, что способность к инновациям стала важнейшей для всех. Но трудно представить себе, как она может возникнуть в традиционном обществе — а индустриализация, которая его разрушает, становится для таких стран все менее актуальной по мере падения спроса на дешевый труд из-за передачи его машинам.
Это может поломать сложившуюся в последние десятилетия естественную тенденцию сокращения разрыва между бедными и богатыми странами за счет ускоренного роста первых, и закрепить ее надолго, если не навсегда.
***
Таким образом, долгосрочные тренды и факторы их порождающие глобально и в долгосрочном плане весьма гармонично сочетаются. Но в более близкой перспективе адаптация будет (уже есть) очень неоднородной. И это вызывает усиливающиеся напряжения по таким линиям, как миграция, имущественное расслоение как внутри стран, так и между странами, и т. д.
Об этих среднесрочных трендах, а также о кризисе демократии и морали, — в следующих заметках.
