Основные идеи этого текста сложились в диалоге с Марией Майофис
Дальше Кузнецов подчеркнул, что продолжают действовать другие его бизнес-проекты: отель в принадлежащем ему старинном замке в Бургундии, летние лагеря для детей «Марабу» и образовательные программы для взрослых «Шатология».
Случай Кузнецова
После этого Кузнецов получил огромное количество сочувственных и поддерживающих отзывов; на момент, когда я пишу эти строки, у его первоначального поста — 1849 лайков и 601 комментарий. Это была первая волна эмоциональной мобилизации.
Кажется, едва ли не единственными, кто в первый день высказался в Facebook критически по отношению к предшествующей деятельности Кузнецова, были антрополог Александра Архипова и ее муж, психолог Юрий Лапшин; Лапшин несколько лет проработал психологом в одной из школ, принадлежавших компании Кузнецова. Лапшин написал в Facebook и в своем телеграм-канале, что банкротство Le Sallay Studies стало возможным из-за некомпетентных менеджерских решений последних двух лет.
Рано утром на следующий день журналист и бизнесмен Александр Гаврилов поместил все в том же Facebook обширный текст с довольно сильными обвинениями в адрес Кузнецова:
«Школа продолжала привлекать кредиты под планы развития, которые ни разу не были выполнены. Обслуживать долг тоже стало невозможно. На протяжении многих лет школа арендовала у основателя принадлежащее ему имущество (отель в Бургундии) по коммерческой ставке. Совету директоров удалось затормозить эту практику в учебном сезоне 2024—25. В 2025 году я вышел из совета директоров. Школа принимала авансовые платежи от родителей за образовательные услуги, которые заведомо не могла оказать, мне это представлялось невозможным».
Этот пост получил почти такую же поддержку, как предшествующий пост Кузнецова: 1770 лайков и 781 комментарий. После этого в течение нескольких дней в Facebook шла нарастающая волна обвинений в адрес Кузнецова — как от его бывших сотрудников, так и от людей, которые вообще не имели и не имеют к нему никакого отношения.
Так пришла вторая волна эмоциональной мобилизации. Было опубликовано большое количество постов, где авторы, руководствуясь фрагментарными финансовыми данными, стремились доказать злонамеренность Кузнецова и Кадиевой в руководстве компанией. Соруководители Le Sallay Studies довольно энергично отвечали на эти обвинения в комментариях (а Кузнецов написал еще один отдельный пост), доказывая, что проблемы порождены форс-мажорными обстоятельствами — пандемией ковида и последующими войнами в разных частях света, начиная с полномасштабного вторжения России в Украину.
Произошедшее я буду называть «случаем Кузнецова»: очень не хочется вводить слово «Кузнецов-гейт», потому что слово «гейт», взятое первоначально из названия отеля «Уотергейт», в российских социальных медиа принято приклеивать к любым скандалам, большим и не очень. Поэтому называние любого события «N-гейтом» сегодня все больше воспринимается как одновременно случайное и слишком оценочное.
1 мая два известных журналиста и блогера (не называю их, потому что один из них живет в России, где Facebook запрещен) написали посты, что их страшно фрустрирует атмосфера ненависти, порожденная «случаем Кузнецова». Даже если обвинения во многом справедливы, сетовал один из журналистов, непонятно, что породило такую ненависть. Их ламентации опять-таки вызвали сотни лайков и комментариев; часть комментаторов доказывала, что Сергей Кузнецов и его стиль менеджмента заслуживают самых резких обвинений, другая часть солидаризировалась с удивлением и разочарованием авторов этих двух постов. Такой была третья волна эмоциональной мобилизации.
Параллельно стало известно, что учителя-эмигранты, уволенные из Le Sallay Studies, вместе с родителями детей из этих школ, которые не смогли закончить учебный 2025/26 год, создали нечто вроде неформальной ассоциации, чтобы помочь детям доучиться. Это известие тоже вызвало энтузиазм у аудитории русского Facebook.
Я не буду обсуждать, кто прав и кто виноват в конфликте вокруг Le Sallay Studies. Я не считаю себя компетентным в финансовых вопросах и не знаю многих деталей произошедшего. Но было бы важно понять с социологической точки зрения, почему такое количество людей на протяжении нескольких дней с такими сильными эмоциями — пламенным сочувствием, ненавистью, отчаянием — обсуждали в Facebook банкротство не очень большой компании в период разнообразных тяжелых политических кризисов — от продолжающихся бомбежек мирных украинских кварталов до продолжающейся блокировки Ормузского пролива и до наступления коалиции исламистов и туарегов в Мали. Для краткости я не буду называть конкретных публикаций — тем более, что во многих случаях это сделать невозможно: или автор поста живет в России, или сам пост подзамочный.
Свой круг
Обнародовав первое публичное сообщение о банкротстве в Facebook, Кузнецов обращался к аморфному и широкому, но социологически довольно определенному сообществу российских гуманитариев, журналистов, людей искусства и т. п., большей частью московских и петербургских, которое существует в его нынешнем виде приблизительно с 1970-х годов, хотя много раз с тех пор сменило персональный состав. Это сообщество уже по составу и несколько отличается по самоощущению от той группы, которую в советское время было принято называть «интеллигенцией» и о которой потом сразу несколько авторов в 1990-е годы написали, что ее больше не существует. Но сообщество остается очень активным, и сегодня его репрезентацией до некоторой степени является русскоязычный сектор Facebook. К этому же сообществу, часто через тот же самый Facebook, в прежние годы обращался — и, возможно, будет обращаться — Сергей Кузнецов в поисках клиентуры для услуг, оказываемых его фирмами. Впрочем, далеко не он один.
Важнейшей основой этого сообщества являются психологические принципы связи (bonding), которые подробно будут описаны чуть дальше. Кажется, впервые они были описаны в неподцензурных текстах рубежа 1970-х—1980-х — например, в повести Людмилы Петрушевской «Свой круг» (1979) или в пьесе Евгения Сабурова «Двойное дежурство в любовном угаре» (1981). На всякий случай напомню содержание обоих этих произведений.
Рассказ Петрушевской — о компании московских интеллигентов, в которой есть довольно странные деятели — например, заведомый стукач, работающий на океанологическом судне; его оставляют в компании, потому что он сам признается, что «стучать» должен только во время экспедиций. Отношения внутри этой компании окрашены одновременно взаимной привязанностью, враждой, бесконечным выяснением отношений, супружескими изменами, после которых, однако, «свой круг» не распадается. Героиня-повествовательница, знающая, что смертельно больна, во время сбора гостей на Пасху бьет на глазах у своих «друзей» маленького сына — после чего может спокойно умереть, зная, что теперь общим делом «своего круга» станет забота о ее сыне, которого они, как им кажется, спасли от жестокой матери.
Пьеса Сабурова изображает несколько более нонконформистскую часть того же сообщества. Центральная героиня — Соня, которая ожидает разрешения на выезд к мужу-эмигранту и дежурит в сторожке на улице Герцена. К ней по очереди приходят в гости люди «своего круга»: бывшая сослуживица Вика, доцент Василий Петрович, некогда влюблённый в Соню и заявляющийся к ней вместо того, чтобы идти на концерт с женой, молодая провинциалка Люба, пытающаяся устроиться в Москве. Соня знакомит Любу с завлабом Сергеем Ивановичем, который написал эссе о Розанове для «тамиздата», и они проводят ночь вместе. После того, как сестра Сергея Ивановича наутро выгоняет Любу из квартиры, та кончает с собой. Заканчивается пьеса программным разговором двух мужчин:
Василий Петрович. Вы чудесный человек. (Берет в руку бутылку шампанского у Сергея Ивановича.) Я ведь тоже про вас наслышан. И что мы будем о Любе, о том, о сем?! Еще будут эти Любы! О нашей жизни поговорим. Вот я штуку придумал. Японцы собрались покупать! Да, знаете, а вы, слышал, написали эссе о Розанове.
Сергей Иванович. Уже протрепалась!
Василий Петрович. Да бросьте вы это, Сергей Иванович! Мы же здесь все свои! Мы все свои! (В зал.) Мы все здесь свои!!! (Открывает шампанское.)»
Теперь можно сказать о принципах связи в сообществе, о котором идет речь. Для тех, кто в него входит, оно оказывается единственным пространством социальной самореализации и признания, из него в социально-психологическом смысле некуда уйти.
Оно дает его членам опыт эмоциональной принадлежности к группе, но одновременно и самоотчуждения, потому что членам сообщества приходится ежедневно иметь дело с людьми с другими взглядами и принципами. Однако ни у кого из них нет институциональных средств, ни возможностей для того, чтобы создать альтернативную группу из людей с похожими взглядами.
Члены сообщества испытывают постоянный страх, что любая поляризация приведет к распаду сообщества и как следствие — к краху пространства самореализации и к потере теплой человеческой поддержки. Поэтому в отношениях внутри сообщества понижена способность участников к социальному действию (agency). Общим языком для коммуникации в этом пространстве является морализм — взаимные и часто очень резкие оценки поступков друг друга с точки зрения добра и зла. Важнейшим способом социальной мобилизации и вообще функционирования этого сообщества является коллективное сочувствие тому, кто признан жертвой (вспомним финал рассказа Петрушевской).
Мнимое и сущее
Такая полупринудительная связь принципиально отличается и от эмпатии, и от солидарности: эмпатия по своему происхождению индивидуальна (а здесь речь скорее о групповом кодексе поведения), а солидарность должна быть элементом институциональной самоорганизации и вести к социальным последствиям. Действия уволенных учителей и родителей являются проявлением именно солидарности, а болезненная реакция аудитории Facebook порождена своеобразными принципами связи в сообществе, для которых пока не придумано общепонятного термина.
Уже в новую эпоху, в 2004 году, сходный с позднесоветским сообществом тип отношений описал критик Григорий Дашевский в эссе «Пора идти?» — но он предполагал, что пишет только об авторах, критиках и немногочисленных читателях инновативной литературы. Впрочем, может быть, он понимал, что описываемая им ситуация шире, но не хотел делать более общих заключений.
Всех удивляет и раздражает не само по себе выдавание мнимостей за нечто существующее, а то, что оно происходит в номинально нашем пространстве. Что заставляет считать его нашим? Возможно, это страх перед внешним миром — он становится все более чужим, все более внешним. И люди в пространствах и институциях, возникших за девяностые годы, от РГГУ до ОГИ, жмутся друг к другу, спасаясь от внешнего холода, подавляя глухое раздражение. Но возможно, здесь важнее не нежелание, а неумение размежевываться иначе, как по гражданским или личным поводам, навсегда и с неподаванием руки. Как будто повод к отделению дает только чужое или наше свинство, а пока его нет, все обязаны сидеть вместе. Но «Пора идти» человек всегда должен говорить сам — когда ему это подскажет действительность, будет уже поздно».
Повторюсь. Публичная сфера в России с конца 1970-х и до настоящего момента устроена таким образом (по причинам, которые требуют отдельного анализа), что людям в этом сообществе буквально некуда идти за его пределы, поэтому призывы Дашевского были с самого начала нереализуемыми. На протяжении 1990—2020-х годов были опубликованы десятки статей и постов в социальных медиа, в которых «столичная тусовка» обвинялась в круговой поруке, заговоре и протаскивании своих на разного рода теплые местечки или позиции лауреатов премий — такие ламентации могли быть в принципе обоснованными, но слишком упрощали психологически очень сложную картину. Иначе говоря, эти обвинения во многих случаях содержали правду — но не всю правду.
Facebook сегодня оказывается последним прибежищем для этого сообщества — в первую очередь для той его страты, кто родился примерно с 1962 до 1980 года. Те, кто родились позже, особенно в 1990-е и дальше, используют другие социальные медиа и придерживаются других биографических сценариев — насколько можно судить, в более младших поколениях сообщество в его привычной форме воспроизводиться уже не будет, хотя, возможно, описанные принципы социальной связи окажутся еще более живучими, чем можно предположить сегодня.
Прибежище же оказывается последним потому, что больше половины участников сообщества после февраля 2022 года эмигрировали (впрочем, многие сделали это и раньше), и остается почти единственно возможным пространством, где коммуникация структурно напоминает разговор в большой компании: телеграм, хотя и позволяет комментировать посты в каналах, значительной частью людей воспринимается как слишком «монологический» социальный медиум.
Вопрос об отношении к деятельности Кузнецова, равно как и многие другие коллизии, вызывающие бурные споры в , de facto оказывается вопросом о самоопределении сообщества. Поэтому-то — из-за того, что чувство принадлежности к сообществу является полупринудительным — у целого ряда людей есть ощущение, что им некуда уйти из ФБ — и именно поэтому их так травмирует атмосфера скандала. Но и сам сценарий этого скандала (как и многих других) наследует основополагающей для сообщества установке на морализм и на стремление найти тех пострадавших, сочувствие к которым будет «правильным».
***
Здесь, вероятно, следовало бы предложить какой-то возможный выход, но его я предложить не могу. Это отсутствие конкретных предложений тревожит меня тем больше, что я и сам безусловно принадлежу к описанному здесь сообществу — вне зависимости от того, высказываюсь я по поводам, по которым высказываются «все», или нет. Самоорганизация бывших учителей и пострадавших родителей — прекрасное дело, и оно задает совершенно новый горизонт agency — но не отменяет существования сообщества. Возможно, оно не продолжится в прежней форме — но мы живы и надеемся действовать дальше, пусть и в очень трудных обстоятельствах, в которых сегодня находятся многие.
Поэтому пока что главный «прибыток» предложенного мной анализа — познавательный: важно понимать, что происходит, что мучает сегодня людей, открывающих ленту Facebook, помимо мировых катастроф… но также и то, как можно объяснить наши эмоции тем, кто будет после.
Вероятно, социально-зрелый, рефлексирующий человек способен к разным типам связей — в том числе и таким, где у него или у нее есть полная agency. И если пока что многие вынужденно видят общество прежде всего через призму Facebook — то даже и в Facebook есть разные возможности выстраивания отношений.
Всплески коллективных аффектов могут быть очень гнетущими — но можно сопротивляться их воздействию, не дать им определять нашу жизнь.
02—03.05.2026
