Понятие «насилие» в публикуемых кейсах растяжимо: от избиения до измены; не меньше тут и махинаций с вымогательством. Администрация паблика не видит проблемы в широте трактовок. Она дает возможность женщинам рассказать о своей боли и предупредить об опасности.
Канал появился в русскоговорящей эмиграции в ответ на растущую незащищенность людей, выброшенных из привычной жизни. Женщины в этих условиях намного более уязвимы, чем мужчины: на постсоветском пространстве доминирует патриархальный порядок. Возможно, среди уехавших мужчин и попадаются порядочные люди. Возможно, им тоже плохо, но канал отстаивает интересы женщин, и это сугубое право тех, кто им занимается.
Конечно, команда канала блюдет анонимность. Странно было бы думать, что мужчины, которые скверно повели себя по отношению к одним женщинам, поведут себя хорошо с другими, которые помогли придать их поступкам публичное измерение.
«… и мне ничего не будет»
О появлении канала написали в конце прошлой весны многие медиа. Только фем-журналистка Залина Майшенкулова выступила в более глубоком и полемическом ключе. Она написала колонку в ответ на избыточную тревогу среди пользователей соцсетей по поводу того, что в паблике появляются кейсы «обыкновенных» измен, обманутых ожиданий и другие проявления «жизни как она есть», а не «настоящие» преступления.
«Врать людям нехорошо — это шоковая новость номер один, — саркастически писала Майшенкулова. — Шоковая новость номер два: когда ты говоришь девушке, что строишь с ней моногамные отношения, а потом оказывается, что ты женат или у тебя еще три девушки, — ты наносишь ей сильную психологическую травму».
Авторка ставила в пример свой выбор в пользу осознанной, то есть этичной полигамии. Хотя большинство женщин, по крайней мере из тех, чьи истории размещаются на канале, исходят из того, что моногамия естественна. То есть находятся внутри навязываемой обществом модели моногамных отношений, которые зачастую лишь лицемерно маскируют реальную полигамию.
О равноправии здесь речи не идет. Несмотря на прогрессивные сдвиги, о которых порой говорят как о чрезмерных, (пост)советский консенсус остается прежним: неверность в браке — прерогатива мужчин. Мужская ложь нормализована и не считается чем-то достойным порицания. Иначе бы попросту не было тех претензий к каналу, о которых шла речь выше.
Работает презумпция виновности женщины — в точности как, например, в современном российском правосудии. «Вот когда вас изнасилуют и убьют по-настоящему, тогда, уважаемая, дело и будет возбýждено. А пока замажьте побои и в следующий раз надевайте юбку подлиннее».
Инерция традиционной семьи ныне еще и усилена официальной поддержкой в рамках консервативного поворота, и речь далеко не только о России. Реальный возврат к традиционной семье невозможен, и это прекрасно сознают те, кто цинично используют эти призывы как фактическую легитимацию беспредела в исполнении мужчин. При разложившемся патриархате мужчина даже не столько реализует свое системное превосходство, сколько беспорядочно куражится, потому что ему за это «ничего не будет».
Кураж, впрочем, с оглядкой. Мужчины привыкли творить насилие по умолчанию, но не готовы в этом признаться. Отрицать все и перекладывать ответственность на женщин — типичный маневр, связанный с крахом завышенной самооценки и неумением не только проигрывать, но и сколько-нибудь уступать. Максимум признания — «да, но…», и после разделительного союза — мутный поток оговорок и проекций, результатом которых обычно становится виктимблейминг.
Сочувствие госпоже Месть
Так называется корейский фильм, который кореец Пак Чхан Ук поставил за 20 лет до появления телеграм-досье на «прошмандовцев». В картине рассказывается о женщине, которая взяла на себя вину за преступление своего школьного учителя, похищавшего детей у богатых родителей. В тюрьме героиня вынашивает планы мести за несправедливое обвинение, но в момент, когда она может расправиться с обидчиком, ей не хватает решимости. Выясняются новые обстоятельства — из чистой жертвы она превращается в соучастницу. Возмездие приходит, но уже коллективное, с участием родственников похищенных детей. Но автор фильма убирает цвет из последней части фильма, где больше всего крови и отчаяния на фоне торжества справедливости.
Сегодня в этом старом фильме легко найти следы безотчетной мизогинии, которая пронизывает иерархические культуры юго-восточной Азии. Но именно о нем я вспомнил, когда смотрел подкаст, который месяц назад записали Олеся Герасименко и Илья Азар, пригласив не только все ту же Майшенкулову и даже не только одну из анонимных администраторок паблика против «прошмандовцев», но и одного из его «(анти)героев». Вероятно, это самый насыщенный и прокачанный всяческой информацией отклик на работу канала с максимально широким набором «голосов».
При всей выигрышности хода с приглашением на передачу буквально одного из «прошмандовцев» его стендап звучит достаточно предсказуемо. Он винится, то и дело плачет, демонстрирует чувствительность и восприимчивость натуры чуть ли не в духе героя «Белых ночей» Федора Михайловича Достоевского.
В самом деле, откликнулся бы на приглашение ведущих какой-нибудь по-настоящему опасный авантюрист, жиголо, негодяй и насильник? Вероятность крайне мала. Конечно, это не значит, что ведущие журналисты русскоязычной эмиграции напрасно поработали. Из выступления раскаявшегося «прошмандовца» можно составить представление о тех, кто угодил туда хоть и неслучайно, но по глупости. Это не к вопросу об оправдании неподобающего поведения, а скорее о том, что не все фигуранты паблика представляют для женщин русскоговорящего рассеяния серьезную опасность.
Намного интереснее оказалось выступление администраторки канала, которая говорила измененным голосом с засвеченным лицом и называлась условным именем. Выяснилось, что команда канала состоит из мужененавистниц, у которых, несомненно, был крайне отрицательный опыт общения с мужчинами. Это нисколько не обесценивает их подход, как можно было бы вообразить исходя из привычных представлений о предвзятости и конфликте интересов. В данном случае негативный опыт имеет конкретное имя, внешность и характеристики, с которыми в достаточно узком эмигрантском коммьюнити легко могут столкнуться другие женщины. Потому что всем хорошо известно то, о чем часто умалчивается: абьюзеры — как правило, рецидивисты, и встреч с ними желательно избегать. О какой нечестности ни голосили бы встревоженные мужчины.
Экспертное заключение Залины Майшенкуловой в обрамлении ведущих звучало как пожелание, чтобы кейсами паблика занимались все же профессиональные журналисты, которые умеют делать настоящие расследования. Собственно, никто им, кажется, не запрещает это делать, если их заинтересуют те или иные истории в аспекте их углубления и достижения адекватных юридических последствий. В этом смысле канал как раз не косплеит полицейское досье, скорее создавая сеть горизонтальной поддержки и терапевтической коммуникации. А выложенная в нем история публична — бери и занимайся, выходи на действующих лиц и прочее.
В своем выступлении администраторка неоднократно подчеркнула, что не верит в способность их низового стихийного медиа что-либо изменить. Мотивы неверия и безнадежности усилий звучали в ее речи несколько раз. Канал нужен только для того, чтобы женщины помогали друг другу. Больше им никто не поможет. Учитывая, какой нишевый характер имеют не то что феминистские идеи, но элементарные нормы бытовой коммуникации, сомневаться в ее правоте не приходится. До мести, в жажде которой обвиняют создательниц и героинь канала о «прошмандовцах», дойдут лишь отчаянные одиночки…
Я/мы заинтересованное лицо
В заключение — о себе, здесь это важно. Каждый раз, когда я вижу, что в канале появились обновления, я уговариваю себя, что не буду удивляться, увидев среди новых фигурантов знакомых мне мужчин. В то же время я вынужден признать, что, наверное, удивлюсь, увидев в этой роли себя. Но от самой такой возможности открещиваться не спешу.
Во-первых, я не знаю, что мне могут предъявить. Мне скоро 52 года, и в пору моего студенчества, пришедшегося на 1990-е годы, осознанность многих действий оставляла желать лучшего. Я начал преподавать в конце прошлого века и старался держаться от студенток на дистанции, поскольку такие интриги ни к чему обеим сторонам. Возникали связи со сверстницами по обоюдному согласию, но кто-то из них мог иметь студенческий статус — в конце концов, аспиранты формально тоже студенты. Заявить при случае о неравенстве этих отношений и, следовательно, давлении с моей стороны не очень трудно. Что же касается срока давности, то апелляция к нему давно отменена.
Во-вторых, не застрахован я и от напраслины (недолюбливаю истеричный термин «клевета»), которую легко возвести, если это по какой-то причине понадобится. Я имею в виду, что, например, в течение моего 12-летнего преподавания в Высшей школе экономики я всегда оставлял открытой дверь в коридор, когда кто-то являлся на консультацию или пересдачу. Многим студент_кам это не нравилось, они просили закрыть дверь, но я благодарил за понимание и предлагал перенести встречу в дистанционный формат. Ведь я не знал, кто мог пройти мимо закрытой двери и какие выводы сделать. И теперь я думаю: ну, оставлял я дверь открытой, и что? Достаточно кому-то один раз заявить, что я этого не сделал. Поверят ли мне, когда я буду вертеться ужом и что-то испуганно лепетать, — вопрос риторический.
Сейчас я отчетливо понимаю, что мы с женой, которая в те же годы работала в том же департаменте, очень многим рисковали, когда ездили со студент_ками в поездки, звали в гости, встречались в неформальной обстановке. В современном мире все это можно легко использовать против нас, а строже говоря — меня, так как я мужчина со всеми отягчающими. Омерзительные истории с 57-й школой города Москвы или Летней экологической школой, о которых выпускала свои расследования Настя Красильникова, однозначно бросают тень на любые формы аналогичной внеучебной активности. Выводить себя за скобки, будучи уверен в том, что ты «хороший»?
Я вас умоляю…
