Постоянный представитель России при ООН Василий Небензя, выступая 11 марта 2026 года в зале Совета безопасности, назвал бахрейнскую резолюцию о войне в Иране предвзятой, односторонней и совершенно не отражающей реальной картины происходящего на Ближнем Востоке. После этого он нажал кнопку на пульте для голосования — и на большом экране с результатами напротив российского флага появилось слово «воздержался».
Не «против», а именно «воздержался».
В дипломатии разница между этими позициями шире Гранд-Каньона — как, например, между близким другом и безразличным свидетелем.
Вопреки широко распространенному стереотипу, воздержаться при голосовании в ООН — далеко не значит занять просто «нейтральную» позицию. В жесткой юридической логике Совета безопасности подобный нейтралитет прямо противопоставляется возможности использовать право вето, которое остается весьма действенным инструментом защиты союзников.
Для этого постоянное членство с правом вето, собственно, и существует.
Но лишь для тех стран, которые действительно могут и не боятся его применять. Воздержаться же в описанных условиях — явно демонстрировать слабость, пусть и упакованную в аккуратную дипломатическую формулировку «взвешенной и ответственной позиции».
Когда же именно Путин решил, что с Ираном ему больше не по пути? Когда беспилотники «Shahed» начали падать на Украину, Тегеран, очевидно, еще рассматривался в Кремле как близкий соратник. А когда иранские ракеты и те же «шахты» посыпались на Дубай и Доху — видимо, уже нет? Точная дата изменения отношения Путина к своим союзническим обязательствам в отношении персидских аятолл нам, конечно же, неизвестна. Зато последствия этого решения для всей ближневосточной политики России хорошо видны невооруженным глазом.
38 дней, которые потрясли мир на Ближнем Востоке
В ночь на 28 февраля 2026 года американские стратегические бомбардировщики и более двухсот израильских самолетов нанесли многочисленные удары по ядерным объектам, командным центрам и резиденциям иранского руководства. Американская часть кампании называлась «Эпическая ярость», а израильская — «Рев льва». Формально это были независимые друг от друга, но оперативно скоординированные авиационные операции по уничтожению военной, ядерной и политической инфраструктуры Ирана. Верховный духовный лидер Ирана (рахбар) Али Хаменеи был ликвидирован в собственном бункере в первые же часы операции. Та же судьба постигла практически всё командование Корпуса стражей исламской революции (КСИР).
Казалось бы, именно в этот роковой момент в войну и должен был вмешаться Путин. Ведь еще совсем недавно у него были военные базы в Сирии и мощное гибридное присутствие в Ливии, действует подписанное в январе 2025 года «всеобъемлющее стратегическое партнерство» с Ираном, поддерживались некоторые деловые отношения с заливными монархами. На протяжении многих лет он пытался твердо позиционировать себя как незаменимого регионального игрока.
Однако первые же взрывы серьезной войны на Ближнем Востоке с участием двух из сильнейших армий мира стряхнули мишуру с химеры путинского величия. Голосование в Совбезе 11 марта — не случайный эпизод крупного регионального кризиса, но символ бессилия путинской ближневосточной политики: от бессмысленной многовекторности до структурной пустоты, от глубочайшего кризиса профессиональной экспертизы до неспособности конвертировать громкие декларации в конкретные действия.
За голосованием Небензи по указанию Путина в марте 2026 года стоит долгая история системной деградации российской дипломатии и ослабления позиций Кремля в ближневосточном регионе. Все это разворачивалось, разумеется, задолго до Второй иранской войны — та лишь сделала ранее скрытые проблемы очевидными для всех. Одновременно это история и о том, как в одного из новых влиятельных игроков на Ближнем Востоке уверенно превращается Владимир Зеленский, несмотря на кровопролитную экзистенциальную войну на собственной территории.
Резолюция 2817 была внесена Бахрейном от имени Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) и Иордании. Под ней подставили свои подписи 135 государств-соавторов — рекордное число за всю историю Совета безопасности. Документ осуждал Иран и его атаки на соседей. США и Израиль в документе не упоминались вовсе.
Путин публично назвал эту резолюцию «предвзятой и односторонней» — и именно эту его позицию Небензя транслировал в Нью-Йорке. Но, как оказалось, только на словах — не в голосовании. Резолюция была принята 13 голосами «за» при двух воздержавшихся — России и Китае. Ни один из этих двух постоянных членов Совета безопасности ООН, располагавших правом вето, не воспользовался им для защиты страны, которую много лет публично называл стратегическим союзником.
То ли пытаясь «сохранить лицо», то ли преследуя какие-то иные цели, Путин параллельно внес собственный проект резолюции — с призывом ко всем сторонам немедленно прекратить огонь, но без поименного осуждения кого-либо. Результат голосования по той российской резолюции — четыре голоса «за» при девяти необходимых, т. е. меньше половины от минимума. Даже Бахрейн (с которым у Кремля, по официальной риторике, «партнерские отношения») не поддержал путинский проект — подтвердив, что требование осудить Иран для него важнее дипломатической учтивости с Москвой.
Наступление Зеленского на дальних рубежах
Иран оказался обезглавлен раньше, чем успел хоть как-то отреагировать на американо-израильскую атаку, и к исходу уже первого дня войны стало ясно, что непосредственно атаковавшим ее государствам Исламская республика не способна дать сколь бы то ни было соизмеримого ответа. Руководствуясь альтернативной, неочевидной для внешнего наблюдателя логикой, уцелевшие иранские военные начали стрелять без разбора практически по всем ближайшим соседям, никак в войне не участвовавшим. Ближний Восток стал ареной геополитического противостояния, какого не знал в своей новейшей истории — помимо Израиля, Тегеран начал бомбить все шесть арабских монархий Персидского залива, а заодно и Иорданию.
Только по территории ОАЭ выпущено несколько сотен баллистических ракет и более двух тысяч беспилотников. Под огнем оказались аэропорт Дубая и морской порт Джебель-Али — крупнейшие в регионе транспортные узлы.
В Саудовской Аравии иранские ракеты поразили нефтеперерабатывающий комплекс Рас-Танура, в Катаре — авиабазу аль-Удейд, на Бахрейне — штаб-квартиру Пятого флота ВМС США. Разрушения и жертвы были зафиксированы в каждой атакованной стране, включая даже Оман, чей подчеркнуто декларируемый нейтралитет никак не уберег его от иранских ударов.
Спустя считанные недели после начала войны страны Залива обнаружили себя в затруднительной ситуации, к которой никогда не готовились. По имеющимся данным, на момент начала иранских атак запасы перехватчиков для систем ПВО «Patriot» у Бахрейна составляли менее 13% от нормы, у ОАЭ и Кувейта — не более 25%. И когда ракеты закончились, помощь арабам пришла, как это обычно бывает, с совершенно неожиданной стороны.
Впрочем, «неожиданной» та помощь была лишь для внешнего наблюдателя. Первые серьезные шаги в противостоянии путинскому присутствию на территории третьих стран Зеленский сделал задолго до первых залпов иранских ракет по Дубаю. Еще в 2024 году Украина открыла «второй фронт» против России в Мали — бедной африканской стране, которая стала после ухода французских войск и миротворческого контингента ООН одним из наиболее удобных для Москвы «запасных аэродромов» в Сахеле. Украинская разведка прямо признала свою роль в разгроме колонны ЧВК «Вагнер» у города Тинзауатена в июле того года. Формально тот успех стоил Киеву разрыва дипломатических отношений с Мали и Нигером, но фактически те отношения никогда ничего Украине не давали.
Сакральная ирония в том, что среди российских «военных специалистов», работавших в Сахеле в связке с бойцами «Вагнера», а затем — «Африканского корпуса», было немало ветеранов украинской войны, использовавших против малийских повстанцев те самые тактические и технические навыки, которые они получили в войне против Украине. Неужели российским военным на роду написано погибать от рук украинцев даже в Африке?
Отдельного внимания заслуживает Ливия. По данным расследования французского радио RFI, подтвержданного агентством Associated Press со ссылкой на ливийских официальных лиц, как минимум с октября 2025 года Украина располагает военным присутствием на западе этой страны. Ее база у населенного пункта Меллита (примерно в 50 км от Триполи) оснащена взлетно-посадочными полосами и имеет прямой выход к морю.
3 марта 2026 года украинский морской беспилотник Magura V5, запущенный с ливийской территории, успешно поразил в Средиземном море российский СПГ-танкер Arctic Metagaz. Судно перевозило более 60 тысяч тонн сжиженного газа в египетский Порт-Саид. Иными словами, даже там, где «Африканский корпус» Путина из последних сил держит последние позиции после утраты Сирии, украинцы активно наращивают своё военное присутствие.
Впрочем, Сахель и Северная Африка оказались для украинцев лишь пробой пера. Следующим, логичным и намного более эффективным шагом Зеленского стал решительный выход на ключевые страны Ближнего Востока.
Контракты на миллиарды
Когда первые иранские ракеты и беспилотники врезались в дубайские небоскребы, Зеленский не начинал работу на Ближнем Востоке — он ее продолжал. Пока Путин год за годом терял позиции в регионе, украинская дипломатия, напротив, методично выстраивала и наращивала там присутствие.
В июне 2024 года украинский президент подписал в Дохе с эмиром Катара крупный пакет двусторонних соглашений — от инвестиционного сотрудничества до взаимодействия в сфере безопасности. В октябре того же года Украина открыла посольство в Омане, а в декабре, через три недели после свержения аль-Асада, министр иностранных дел Украины Андрей Сибига посетил Дамаск — город, который за месяц до того был крупнейшим опорным пунктом всего путинского присутствия на Ближнем Востоке. В сентябре 2025 года Украина и Сирия восстановили дипломатические отношения, разорванные в июне 2022-го из-за того, что тогдашний Дамаск (пророссийский режим Башара аль-Асада) признал сепаратистские т. н. «ДНР» и «ЛНР».
В конце марта 2026 года Зеленский совершил серию рабочих визитов на Ближний Восток. В Саудовской Аравии подписано десятилетнее оборонное соглашение с кронпринцем Мухаммадом бен Салманом, предусматривающее совместное производство и технологическое сотрудничество. Следом десятилетнее соглашение подписано с Катаром — о совместных инвестициях, производстве и обмене опытом в противодронной и противоракетной обороне. Достигнута принципиальная договоренность о таком же пакте с ОАЭ. В Иордании обсуждалось партнерство в сфере безопасности. Позже Зеленский подтвердил интерес Иордании, Кувейта, Бахрейна и Омана к оборонному партнерству с Украиной.
В отличие от России, Украина предложила арабским партнерам не политические декларации, а конкретный рабочий продукт, остро востребованный именно сейчас: боевой опыт и технические решения для массового перехвата иранских беспилотников «Shahed» — тех самых, которыми Иран атаковал арабские страны Персидского залива. Доля успешных перехватов этих устройств украинскими расчетами превышает 85%. Из-за регулярных обстрелов Россией украинских городов именно этими дронами или их модификациями ни одна другая страна в мире не располагает более высокими компетенциями в этой сфере, чем Украина.
К середине марта 2026 года более двухсот украинских специалистов уже работали в странах Залива — и, по данным Euronews, лично участвовали в перехвате иранских беспилотников в ходе реальных атак. Зеленский не скрывал этого, прямо заявляя, что иранские дроны поражали именно украинские специалисты. Общая стоимость сделок, по его словам, измеряется уже не миллионами, а миллиардами долларов.
Последствия, которые уже наступили
Сегодня уже мало кто вспоминает, как в январе 2025 года Путин и президент Ирана Пезешкиан подписывали в Москве Договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве на 20 лет. На торжественной церемонии с совместным фотографированием тогда громко звучали слова о «новой эпохе» в двусторонних отношениях.
Однако среди 47 статей договора не было ни одной о взаимной обороне. Ни единой строчки, что одна сторона придет на помощь другой в случае военного нападения.
Это не было случайным упущением. Путин, очевидно, с самого начала понимал, что ему нечего дать Ирану в случае реального кризиса. Его армия увязла в Украине, экономика работает на пределе, и вступить в прямую конфронтацию с США — форменное самоубийство. Договор был нужен исключительно ради его заголовка — чтобы создать видимость союзников для внутренней пропаганды.
Иран же, как ни смешно, похоже, действительно рассчитывал на прочность союзнических отношений с Путиным. С 2022 года Тегеран поставил Москве тысячи беспилотников «Shahed», ставших за несколько лет одним из главных инструментов путинского террора против городов и энергетической инфраструктуры Украины. Фактически субсидируя российскую военную экономику, Иран также принял на себя дополнительное санкционное давление со стороны западных стран.
Военные инструкторы из Корпуса стражей исламской революции (КСИР) лично присутствовали на оккупированных территориях — и даже погибали там. В октябре 2022 года ВСУ нанесли два удара по позициям в Херсонской области и по авиабазе в оккупированном Крыму. По данным секретаря Совета национальной безопасности и обороны Украины Алексея Данилова, подтвержденным американской разведкой, теми ударами ликвидированы не менее десяти иранских военных из КСИР, которые обучали российских операторов работе с беспилотниками.
Если после всего этого вам покажется, что в ходе голосования в ООН 11 марта 2026 года путинская Россия не совсем порядочно поступила со своим союзником, то, возможно, вы забыли также о том, что 24 августа 2025 года член иранского Совета по определению политической целесообразности Сейед Мохаммад Садр в публичном видеоинтервью заявил, что ещё во время Первой иранской (т. н. «12-дневной») войны Россия передавала Израилю (!) координаты иранских систем противовоздушной обороны. Проверить это утверждение независимым образом невозможно — равно как и опровергнуть. Однако сам факт того, что подобный тезис прозвучал из уст высокопоставленного иранского официального лица, красноречиво характеризует уровень доверия внутри российско-иранского «стратегического партнерства». Видимо, если в какой-то момент Путину нужно срочно выслужиться перед «недружественными» странами, то «дружественным» — стоит «отнестись к этому с пониманием».
Особого внимания заслуживает экономическое измерение путинского «нейтралитета». Пока иранские города подвергались сокрушительным американо-израильским ударам, Россия агрессивно наращивала поставки своей нефти в Азию, почти удвоив их за месяц (на 19 млрд долларов в марте 2026 года), замещая там выпадающие иранские поставки. В целом же, по оценке Киевской школы экономики, совокупные дополнительные доходы Путина от войны его «врагов» с его «союзником» могли составить от 45 млрд до 151 млрд долларов США.
В крайне циничной по своей природе глобальной политике заработок на войне третьей стороны против твоего близкого партнера вполне может оправдываться защитой собственных национальных интересов. Однако слишком частое и демонстративное предательство союзников, как это делает Путин, — явный признак стратегической недальновидности и патологического отсутствия воли, что вряд ли допустимо для государственного лидера. И уж тем более — для лидера, всерьез претендующего на влияние в одном из сложнейших регионов мира, где никто никогда ничего не забывает и не прощает. В странах Ближнего Востока, история которых измеряется тысячелетиями, подобная геополитическая безграмотность имеет вполне предсказуемые долгосрочные последствия. И эти последствия для России местами уже наступили, а местами наступают прямо сейчас.
Зеленский, конечно, еще не выиграл у Путина весь Ближний Восток. Но он очевидно начал победный марш там, где всего несколько лет назад у Украины не было ни одной фигуры на доске. И сделал он это не потому, что ему повезло, — а потому что он оказался объективно дальновиднее, профессиональнее и, возможно, даже просто порядочнее Путина. Именно поэтому в тот момент, когда на экране в Совете Безопасности ООН в Нью-Йорке напротив российского флага горело стыдливое «воздержался», Зеленский уже завершал планирование своего визита Дамаск — в столицу страны, которую ещё совсем недавно Путин считал полностью своей.
Постскриптум: Петербург, 27 апреля
27 апреля 2026 года — через семь недель после голосования в СБ ООН и через три недели после объявления режима прекращения огня — глава МИД Ирана Аббас Аракчи прибыл в Санкт-Петербург и был принят Путиным в Президентской библиотеке имени Б. Н. Ельцина. Это был первый визит высокопоставленного иранского чиновника в Россию с начала войны. На министерском, а не президентском уровне. В Петербург, а не в Москву. Третьей остановкой в маршруте — после Пакистана и Омана. Просьба об организации встречи поступила из Тегерана лишь в пятницу, 24 апреля — перед самыми выходными.
Беседа продлилась около двух часов, очень мало для серьезных переговоров. Путин говорил избитыми дипломатическими клише — «иранский народ, мужественно и героически борющийся за свою независимость и суверенитет» — и раздавал столь же стерильные с точки зрения смысла обещания — «сделать все для скорейшего мира на Ближнем Востоке». Аракчи лениво подыгрывал — благодарил за обещания и повторял, что «российско-иранские отношения являются стратегическим партнерством на самом высоком уровне».
И никаких обязательств со стороны Москвы. Ни оборонных, ни оружейных, ни санкционных. Единственное, что Кремль оказался в состоянии предложить, — посреднические услуги между Тегераном и Вашингтоном. Госдеп США на это никак не реагировал, что в сложившемся контексте само по себе указывает на значимость российско-иранских переговоров для Вашингтона.
Фактически Тегеран обратился к Путину уже не как к союзнику, а как к функции, каналу коммуникации — после того как Дональд Трамп отменил поездку Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера в Исламабад, из-за чего пакистанская переговорная площадка забуксовала.
Похоже, и для иранской стороны Москва уже превратилась в остаточный дипломатический адрес на тот случай, когда все остальные не работают. Впрочем, как дал понять Путин, Москва не будет способна что-либо предложить.
