Те, кто врет о войне прошлой, приближают войну будущую.
Виктор Астафьев, русский писатель, фронтовик
Николай Никулин написал воспоминания в 1975 году; больше тридцати лет они лежали в столе и были опубликованы только в 2007-м. Даниил Гранин в 2014 году говорил о выживании в блокадном Ленинграде в Бундестаге. Константин Воробьёв создал «Убитых под Москвой» — пронзительную повесть, по прочтении которой говорить о войне «можем повторить» — кажется кощунством.
Неисполненное завещание
Завещание, которое эти выдающиеся писатели фронтового поколения оставили России, укладывалось в два слова: «Никогда больше!» Не «можем повторить». Не «на Берлин». Не «деды воевали» как клятва лояльности Кремлю и его обитателям. Никогда. Больше.
Путину, его чиновникам и политтехнологам это завещание показалось… помехой. В наследии поколения настоящих, а не ряженых фронтовиков, война — явление инфернальное, ее никоим образом нельзя повторять. Из войны нельзя делать праздник, театральное шествие, нельзя ею оправдывать нападения на другие страны.
Усилиями послушных историков, чиновников и политтехнологов память о войне переписали.
День памяти фронтовиков превратился в ежегодную процессию, в обожествление войны, в придании ей ореола святости. Кремль использует память о войне как инструмент контроля населения Российской Федерации и угрозы соседним странам. Павших во Второй мировой вернули и поставили в строй не в память о их жертве, а в роли солдат новых войн. Они бы, вероятно, прокляли такие почести.
К 2014 году лозунги «можем повторить» уже стали свидетельством всеобъемлющей лжи, которой Кремль опутал память о Второй мировой войне во всей России. Астафьев предвидел результат: ложь о прошлой войне приближает войну будущую. Эта, будущая, началась в 1990-х в Чечне, продолжилась в 2008 году в Грузии, пришла в 2014 году в Донбасс, ее пожар усилиями Кремля разгорелся в Украине в 2022 году, обжег Бучу, Мариуполь и Авдееву — и продолжается сейчас.
В мае 1940 года руководство СССР приняло решение о расстреле более двадцати тысяч польских военнопленных в Катыни и других местах. В июне 1941 года литовцев, латышей и эстонцев грузили в эшелоны и депортировали на восток. После возвращения советской власти в 1944–1945 годах репрессии продолжились. В марте 1949-го началась операция «Прибой»: десятки тысяч человек были депортированы в течение нескольких дней. Семьи, дети, старики. Маршрут — Сибирь. Тысячи из них погибли.
Известно и задокументировано множество случаев, когда боровшиеся с немецкими захватчиками солдаты польской Армии крайовой выходили из подполья навстречу Красной армии — а их разоружали, ссылали в лагеря либо расстреливали. В августе 1944 года Красная армия остановилась на подступах к Варшаве как раз в тот момент, когда в городе началось восстание против вермахта. В памяти всех поляков это один из самых горьких эпизодов войны. Немцы равняли с землей восставшую против их власти польскую столицу и расправлялись с гражданским населением (погибло до 18 тысяч восставших польских подпольщиков и до 180 тысяч гражданских), но Сталин не спешил спасать тех, кто мог помешать будущей советизации Польши.
Для Варшавы, Вильнюса, Риги и Таллина май 1945-го не был концом войны в том смысле, в каком пытается убедить весь мир Москва. Власть Третьего рейха пала, но на ее место пришла советская тоталитарная власть. Европейский парламент в своих резолюциях прямо говорит о преступлениях и нацистского, и коммунистического режимов, о депортациях, массовых убийствах — о том, что значительная часть Центральной и Восточной Европы после войны осталась лишена свободы, суверенитета и человеческого достоинства.
Когда в Кремле говорят об «освобождении Литвы, Латвии, Эстонии, Польши от гитлеровцев», забывают добавить, что для миллионов людей живущих в Восточной Европе это «освобождение» стало новой оккупацией — властью тоталитарного коммунистического режима. Солдаты Красной армии, которые погибли в боях с вермахтом на территории восточноевропейских и балтийских стран, отдали жизни за свободу этих государств от концлагерей, от тирании фюрера и гестапо, но жертва их свободу не приблизила: в странах Балтии воцарилась советская власть, а в Польше марионеточный, зависимый от Москвы коммунистический режим, а значит — репрессии, депортации и коммунистический террор.
Никогда больше
В Польше «никогда больше» не абстракция и не лозунг. На Вестерплатте, где первого сентября 1939 года для Польши началась Вторая мировая война, есть стела с надписью: «Nigdy więcej wojny» — «Никогда больше война». Поляки не призывают забыть о нападении Германии и СССР на их страну в 1939 году, но и не отказываются от обороны. Это девиз общества, которое хорошо знает, сколько боли, разрушений и горя несут захватчики, «которые решили, что могут повторить».
Когда сегодня в Кремле возмущаются демонтажем памятника советскому солдату в Риге или Вильнюсе, нужно помнить: для литовской, латышской, эстонской или польской семьи, чьих предков по приказу советской власти расстреляли или депортировали, подобный монумент — символ оккупации и рабства.
Главное достижение Польши и стран Балтии — далеко не только восстановление независимости. Главное то, как эти страны смогли принять и затем распорядиться исторической памятью об одном из самых ужасных эпизодов своей истории. Они ее осмыслили и приняли.
«Никогда больше» в Варшаве, Вильнюсе, Риге и Таллине — не пустой лозунг, не ритуальный плач по жертвам той войны. Это фундамент, на котором строится внутренняя и внешняя политика. То, как здесь понимают мир. Вступление в НАТО для Литвы, Латвии, Эстонии и Польши — императив, а не картинный жест. Военные расходы Литвы значительно превышают требования к странам Альянса, она инвестирует в оборону 4,79 млрд евро, или 5,38% валового внутреннего продукта. А в школьных программах бывших стран СССР и советского блока 1945 год — «не радостное со слезами на глазах окончание Великой Отечественной войны», а фактически начало истории оккупации и террора.
Институты памяти: литовский Центр исследования геноцида и резистенции, эстонский Музей оккупаций и свободы Vabamu, польский Институт национальной памяти. Демонтаж советских монументов — не как акт мести или вандализм, как это пытаются представить в Кремле, а как восстановление исторической справедливости и символ новой эпохи.
Именно это и значит осмыслить прошлое и его принять. Не только помянуть. Не только отдать долг. Осмыслить — значит проделать гигантскую работу, прежде всего в своем собственном обществе, и превратить ее результаты в институты, законы, союзы, бюджеты на оборону и школьные учебники, которые рассказывают правду.
Россия выбрала противоположное. Вместо осмысления — миф о величии, забвение наказа фронтовиков. Вместо институтов — парад. Вместо «никогда больше» — «можем повторить».
Когда девятого мая 2026 года в Москве проходит парад, на трибуне стоят и улыбаются люди, развязавшие самую большую и жестокую войну в Европе со времен Второй мировой войны. Войну, в топке которой Россия сжигает жизни своих военных и гражданских — но и жизни защитников Украины. Вожди на трибуне будут вспоминать Вторую мировую войну, говорить от лица прошедших ее фронтовиков, но вместо настоящего завещания — «никогда больше», которое те оставили потомкам, затянут свой гимн войне — «можем повторить».
В Литве, Латвии, Эстонии, Польше, как и в большинстве европейских стран, день окончания войны отмечают раньше, восьмого мая. Смена даты праздника — символ переосмысления прошлого. В этот день в Вильнюсе, Риге, Таллине и Варшаве прошли церемонии — спокойно, без показухи и помпы. Ирония заключается в том, что завещание советских фронтовиков, возможно, гораздо лучше и точнее услышали и поняли не их соотечественники в Российской Федерации, а те, для кого приход Красной армии по сути дела означал лишь смену диктатуры.
Астафьев предупреждал: если потомки не осмыслят прошлого, у них не будет будущего. У порога их жизни снова будут стоять авантюристы, готовые запутать людей и повести их на бойню — за очередное «светлое будущее» или очередное «жизненное пространство».
«Никогда больше» звучит по-прежнему громко.
Просто не в той стране.
