В самом начале войны немцы нарушили нейтралитет Бельгии, что побудило Англию вступить в конфликт.
В 1917-м они решили начать неограниченную подводную войну, дав США прекрасный повод присоединиться к Антанте.
Наконец, третья ошибка: наступление на Западном фронте весной 1918 года; операция, в которой германская Ставка поставила на карту все свои резервы — и проиграла. Вместо этого, по мнению Черчилля, немцы бы могли, сев в глухую оборону, вынудить союзников атаковать и, обескровив их, выторговать у Антанты компромиссный мир на основе довоенного статус-кво.
Третий пункт — самый слабый в его аргументации. В начале 1918-го перед немцами открылось уникальное окно возможностей: Россия уже вышла из войны, а американская армия еще не прибыла в Европу. К тому же к весне 1918-го германское командование уже имело рабочую схему прорыва позиционной обороны, чего раньше не было. Если бы оно не воспользовалось этими шансами, то Стефан Цвейг свое «Невозвратимое мгновение» писал бы не про наполеоновского маршала Груши, опоздавшего к Ватерлоо, а про генерала Людендорфа, начальника оперативного отдела Верховного командования кайзеровской армии — ключевой фигуры в военной иерархии Второго рейха.
Какой был у него выбор в 1918 году? Ждать прибытия на фронт американцев и «продлевать» войну на 1919-й, имея в тылу пухнущее с голоду население — так себе стратегия. Реальная ошибка, которую совершила Германия весной 1918 года, заключалась не в том, что она рискнула всем ради быстрой победы, а как раз в том, что она рискнула не всем, решив поиграть в азартные игры сразу на двух столах — во Франции и в Украине.
На волосок от успеха
Немецкое наступление на Западном фронте началось 21 марта 1918 года. К этому дню Людендорф стянул сюда 192 дивизии, впервые с августа 1914-го обеспечив немцам численное превосходство — англо-французы располагали 178 дивизиями. На ключевых участках оно было еще более выраженным — двух-, а то и трехкратным. Британский фронт был прорван и стремительно (по меркам Первой мировой, конечно) покатился к Ла-Маншу.
К концу марта немцев отделяли от победы считанные километры, под Амьеном они были близки к тому, чтобы разъединить союзные армии и заставить англичан эвакуироваться на свой остров, чтобы потом разобраться с французами. Словом, сделать то, что у них так хорошо получилось в мае 1940-го. Но Амьен устоял, для его захвата немцам не хватило нескольких дивизий.
Новый кризис разразился в апреле, когда германское командование перенесло направление главного удара во Фландрию. Фронт снова треснул, и британский главнокомандующий фельмаршал Хейг вынужден был отправить в войска патетический приказ: «Стоять на своих позициях насмерть. Спиной к стене, веря в справедливость нашего дела, каждый из нас должен сражаться до конца».
Англичане и тут удержались на краю пропасти, вцепившись в нее буквально зубами. Тогда в мае немцы стали готовить удар по французскому сектору фронта в Шампани. К этому времени большие потери настолько истощили германскую армию, что пришлось обращаться за помощью к Австро-Венгрии, и в июле первые дивизии двуединой монархии появились на Западном фронте. И вот тут встает интересный вопрос: чем побираться в Вене, не лучше ли было немцам перебросить свои собственные войска с Восточного фронта, де-юре упраздненного после выхода России из войны, но де-факто вполне себе существовавшего?
Судите сами: в октябре 1917 года на Западе стояло 147 германских дивизий, на Востоке — 78. К началу решающего немецкого наступления на Западном фронте было сосредоточено 192 дивизии, но на Востоке оставалось 53. Даже без учета австро-венгров немцы продолжали держать здесь свыше миллиона (а точнее 1,140 млн) солдат и офицеров. К 15 мая на Западный фронт отсюда отправилось еще 8 дивизий, после чего переброски прекратились до осени.
Чем же занималась на Востоке остававшаяся там гигантская масса войск? А она там обеспечивала выполнение условия Брестского мира.
Ни хлеба, ни зрелищ
Навязанный России Брест-Литовский договор были настолько жесток, что даже большевики, выживание которых целиком зависело от его заключения, колебались. При голосовании на решающем заседании ЦК Ленин победил сторонников продолжения войны с Германией с минимальным перевесом голосов — 7:6.
Главным призом, полученным немцами в Бресте, был контроль над Украиной. В краткосрочной перспективе он давал Германии надежду на решение терзавшей ее продовольственной проблемы; украинское село должно было поставить миллион тонн хлеба. А чтобы поставки шли веселее, немцы инициировали в Киеве государственный переворот, и к власти пришел Павел Скоропадский: 29 апреля 1918 года Всеукраинский съезд хлеборобов провозгласил его гетманом всея Украины.
В среднесрочной же перспективе немцы видели себя обладателями новой империи на Востоке — «германской Индии», простирающейся в Мессопотамию и Аравию, Баку и Персию. Украинский плацдарм и был той стартовой позицией, которая облекала эти мечты в плоть и кровь — по крайней мере, так казалось той весной.
Так что немецкие дивизии на востоке не сидели без дела. Заняв Украину, они 8 мая вошли в Ростов-на-Дону, затем повоевали с красными под Батайском и Таганрогом, высадились в Грузии, подавляли восстание на Киевщине и Волыни против Скоропадского. И конечно же, пытались выжать из Украины тот самый хлеб — гетманские власти в этом отношении оказались совершенно импотентны. Забегая вперед: битву за украинский урожай немцы проиграли вчистую. В течении 1918 года им было отгружено 129 310 тонн зерна, но до Германии доехало всего 48 575 тонн, а остальные растеклись ручейками по дебрям хваленого немецкого «орднунга».
В ретроспективе вся восточная авантюра Берлина выглядит чистым безумием. Война на Западе продолжалась, реальная политика требовала заключения умеренного мира, чтобы выиграть время и высвободить войска для решающих битв. Бисмарк в 1866 году не стал унижать разбитую Австрию аннексиями и контрибуциями, сохранив, таким образом, ее нейтралитет в предстоящей франко-прусской войне. Но в 1918 году в Берлине не было политиков уровня Бисмарка, а призрак «германской Индии» застил глаза германским элитам. Воображая себя лучшими учениками Макиавелли, они заигрывали с большевиками в Москве, одновременно поддерживая их противников в Украине и на Дону (через донского атамана Краснова часть поставляемого немцами оружия перепадала даже Добровольческой армии Деникина — принципиального противника Брестского мира).
Только в конце августа 1918-го, когда режиму Ленина уже угрожала реальная опасность свержения — на Волге восставший чехословацкий корпус брал один город за другим, в Мурманске и Архангельске высадились англичане, в Сибири советская власть рухнула в одночасье, — Берлин окончательно сделал ставку на большевиков, пообещав им военную помощь.
Но выполнить это обещание немцы не успели, поскольку очень скоро им стало не до России и даже не до Украины.
Македонская катастрофа
8 августа 1918 года Людендорф в своих мемуарах назвал «самым черным днем германской армии». В тот день британские войска нанесли ей удар под Амьеном, продвинувшись сразу на 18 км. С этого момента инициатива окончательно перешла к союзникам, которые теперь шаг за шагом теснили немцев на восток.
Однако немецкий фронт прогибался, медленно отползая в границам рейха, но не рушился. И перспективы для Антанты были не то чтобы сильно радужные, ее лидеры готовились к продолжению войны в 1919 году, а иные скептики предлагали запастись терпением и на 1920-й. Если бы бои ограничились территорией северной Франции и Бельгии, у немцев и теперь остался бы шанс воплотить в жизнь стратегию истощения, которой так опасался Черчилль.
«Черный лебедь» прилетел откуда не ждали.
Ахиллесовой пятой Второго рейха оказался Салоникский фронт, или, как его именуют в немецкой традиции, Македонский — Mazedonische Front. (Как тут не вспомнить, что Ахиллес имел прямое отношние к Македонии, поскольку Александр Македонский считался его прямым потомком по материнской линии). Всю войну этот театр военных действий считался глухим захолустьем, и его оборона была поручена самому слабому члену Четвертного союза — Болгарии.
Летом 1918 года Македонский фронт удерживали 13 болгарских и 1 немецкая пехотные дивизии. Поднакопив силы, союзники 15 сентября нанесли удар 29 своими дивизями и в первый же день наступления прорвали оборону болгар, после чего болгарская армия посыпалась как костяшки домино.
Только после этого немцы начали переброску сюда подкреплений из Украины. Слишком поздно: первые две немецкие дивизии поспели на Балканы только к 7 октября, и им пришлось окапываться у Ниша — это 160 км от места первоначального прорыва. Сплошного фронта уже не существовало, и через пять дней, обойденные с флангов, они отступили на север.
К этому времени Болгария уже вышла из войны, Османская империя была на грани выхода, а Австро-Венгрия доживала последние недели.
Оставшись в гордом одиночестве, Германия потеряла шансы свести войну вничью. Уже 3 октября верховное командование предложило кайзеру Вильгельму немедленно направить Антанте предложение о перемирии: «Вследствие развала фронта в Македонии, что влечет за собой значительное ослабление нашего Западного фронта и без того испытывающего значительные нагрузки и растущие потери, более нет ни малейшей возможности навязать врагу желательный нам мир. В данных обстоятельствах следует прекратить военные действия, чтобы избавить немецкий народ от напрасных жертв».
Чтобы предложение о перемирии выглядело убедительнее, кайзера убедили сформировать новое правительство из представителей парламентских партий, после чего «спящие институты» германской политики неожиданно проснулись, ситуация быстро вышла из-под контроля и обернулась полноценной Ноябрьской революцией.
Впоследствии немецкие генералы придумают легенду об «ударе ножом в спину»: армия-де удерживала фронт до последнего дня, и если бы тыл не разложили политические демагоги, Германия не проиграла бы войны. Пожалуй, тут есть рациональное зерно, если уточнить, что не революционеры, а само германское командование собственными руками нанесло этот пресловутый удар в спину.
Легко представить альтернативный сценарий, в котором 10-15 немецкий дивизий, переброшенных летом 1918 года из Украины, наглухо цементируют Македонский фронт. И тогда на Западе у немцев появляется шанс, истощив Антанту упорной обороной, добиться компромиссного мира. Однако Германская империя вцепилась в Украину мертвой хваткой, разжав ее только после своей гибели. Так немецкая военно-политическая элита променяла почетный мир на «чечевичную похлебку» из 48 тыс. тонн зерна — жалкой капли в море потребностей голодающего рейха.
«Имперская Германия 1918 года упустила последний шанс выиграть войну из-за своей неуемной алчности, — писал по этому поводу немецкий публицист и историк Себастьян Хаффнер. — Причем она даже не поняла, что на самом деле произошло, позволив обмануть себя нелепыми легендами об „ударе ножом в спину победоносной армии“. Германия так и не смогла оправиться от этого потрясения. С осени 1918 года немцы стали политически невменяемым народом».
Лучше и не скажешь.
