Не ожидались ни беспрецедентные санкции, ни разрыв с европейскими рынками, ни фактическая изоляция России от значительной части мировой экономики. Никто заранее не готовился к экстренному выводу активов, к разрушению привычных схем взаимодействия с Западом, к жизни в условиях нарастающей международной конфронтации.
Стратегический тупик
Однако первоначальный шок, помноженный на почти полное отсутствие субъектности как у российской элиты, так и у российского общества в целом, со временем был преодолен. Российская система власти устроена таким образом, что подавляющее большинство ее участников не рассматривают себя как самостоятельных политических субъектов, способных влиять на стратегические решения. Их роль заключается не в формировании политики, а в адаптации к уже принятым решениям. Именно поэтому даже столь резкий поворот, как начало полномасштабной войны, не вызвал внутри системы организованного сопротивления.
Реакция западных стран также оказалась противоречивой. С одной стороны, были введены крайне серьезные санкции против российской экономики, финансовой системы, отдельных отраслей промышленности и представителей элиты. С другой, далеко не все сектора экономики оказались затронуты в одинаковой степени. Более того, сама логика санкционного механизма с самого начала содержала фундаментальное противоречие: западные страны практически не сформулировали ясных условий для снятия санкций.
Особенно это касалось персональных санкций. Российские элитарии довольно быстро пришли к выводу, что санкции носят фактически бессрочный характер и не имеют прозрачного механизма отмены даже в случае изменения поведения. И вместо раскола внутри элиты санкционная политика во многом привела к обратному эффекту — к постепенной консолидации значительной части российского правящего класса вокруг Путина и существующего режима.
Многие надеялись (слово «рассчитывали» здесь было бы слишком сильным), что после предполагаемого успеха «специальной военной операции» будет достигнута некая основополагающая договоренность с Европой и США о новых правилах сосуществования. Предполагалось, что мир примет новую геополитическую реальность, санкции будут сняты, а отношения вернутся к прежней модели взаимодействия, но уже «на равных» (что бы под этим ни подразумевалось).
Отдельные надежды внутри российской элиты были связаны и с возвращением к власти в США Дональда Трампа. Значительная часть российского правящего класса исходила из того, что новая администрация Трампа как минимум попытается добиться быстрой заморозки войны с Украиной, сокращения американской вовлеченности в войну и постепенной нормализации отношений с Москвой. Многие полагали, что Вашингтон при Трампе будет готов фактически признать сложившиеся территориальные реалии или, по крайней мере, подтолкнуть Украину к компромиссу на условиях, приемлемых для Кремля.
Однако и эти ожидания не оправдываются. Несмотря на противоречивую риторику новой американской администрации и постоянные дискуссии внутри США о поддержке Украины, никакого быстрого выхода из войны на комфортных для Кремля условиях не происходит. Более того, сама война продолжает затягиваться, а санкционная и военно-политическая конфронтация между Россией и Западом сохраняется с перспективой дальнейшего развития.
Для части российской элиты это становится дополнительным фактором раздражения и разочарования. Внутри системы снова возникает ощущение стратегического тупика: война не приносит ожидаемой победы, отношения с Западом не нормализуются, санкции сохраняются, а перспективы выхода из конфликта без серьезных политических и экономических издержек становятся всё менее очевидными.
Скверные перспективы
Очерь болезненным оказывается именно разрушение ожиданий. Российские элиты на протяжении многих лет воспринимали конфликт с Западом как способ добиться некоего «компромисса» и вернуться к привычной системе отношений. Однако сегодня всё яснее становится, что негативная ситуация приобретает гораздо более долгосрочный и системный характер, чем могло представляться в начале войны.
Экономическое положение в России заметно ухудшается. Военный перегрев экономики, который в 2023–2024 годах позволял демонстрировать относительно высокие показатели роста, постепенно исчерпывает себя. Формально российская экономика еще продолжает показывать рост, однако все больше экономистов — включая вполне системных и лояльных власти экспертов — признают, что этот рост носит искусственный и во многом мобилизационный характер.
Государство вливает колоссальные средства в военно-промышленный комплекс, субсидирует производство вооружений, наращивает расходы на армию и силовой аппарат. Однако подобная модель роста имеет очевидные пределы. Военное производство само по себе не создает устойчивого долгосрочного развития экономики. Более того, оно начинает постепенно вытеснять гражданские сектора, деформируя всю структуру экономической системы.
Все отчетливее проявляются фундаментальные проблемы российской экономики: хронический дефицит рабочей силы, высокая инфляция, разрушение привычных логистических цепочек, технологическая зависимость от импорта, нехватка инвестиций, рост издержек бизнеса и постепенная деградация гражданских отраслей.
Международный валютный фонд прогнозирует крайне слабый рост российской экономики в среднесрочной перспективе, несмотря на возможные колебания нефтяных цен. Все больше экспертов начинают говорить, что российская экономика вступает в фазу затяжного структурного истощения. Военный перегрев временно маскировал накопление внутренних дисбалансов, однако не устранял их. Сама война постепенно превращается в фактор системного разрушения будущего экономического потенциала страны.
А поддержка Украины со стороны западных стран сохраняется. Украина развивает собственные военные возможности, включая дальнобойные удары по российской территории — с использованием как ракетных систем, так и беспилотников. Удары наносятся по объектам в глубине российской территории, включая Москву, Санкт-Петербург, регионы Урала и стратегическую инфраструктуру. Все более заметную роль играют операции украинских спецслужб, демонстрирующие уязвимость российской системы безопасности.
Становится очевидно, что российская военно-государственная машина оказывается неспособна добиться поставленных целей в войне против заведомого более слабого противника. На пятом году войны это уже невозможно скрывать даже внутри самой системы.
Естественно, подобное развитие событий вызывает внутри российской элиты всё большее раздражение и недовольство. Неизбежно тускнеет и сам образ Владимира Путина как человека, который «знает, куда ведет страну». Основа легитимности персоналистских режимов всегда строится на представлении о компетентности лидера, о его способности обеспечивать стабильность, безопасность и предсказуемость. Когда система начинает демонстрировать признаки стратегического тупика, неизбежно начинается эрозия этого образа.
Напряжение накапливается
Особенно показательно, что признаки растущего раздражения начинают периодически проявляться даже внутри вполне системных кругов, которые традиционно стараются избегать любой публичной критики происходящего. Все чаще появляются косвенные сигналы недовольства, своеобразной скрытой фронды, свидетельствующей о нарастающем раздражении части элит происходящим внутри страны.
Одним из наиболее чувствительных вопросов становится постепенное ужесточение внутреннего контроля над информационным пространством. Все более откровенные попытки построения «суверенного интернета» вызывают раздражение не только у общества, но и у значительной части городских элит, чиновничества, бизнеса и даже части самой системы власти.
Интернет стал в России не просто средством коммуникации, но частью привычного образа жизни и важным инструментом экономической деятельности. Российская городская экономика 2000-х и 2010-х годов в значительной степени строилась на интеграции в глобальное информационное пространство. Поэтому попытки фактически вернуть страну к полуизоляционной цифровой модели неизбежно воспринимаются как движение назад — к архаизации и деградации.
Показательны заявления некоторых представителей президентской администрации и близких к Кремлю структур, что власти необходимо «осторожнее использовать язык запретов» и избегать чрезмерного давления на общество. Подобные формулировки в условиях современной российской системы появляются не случайно. Они могут свидетельствовать о понимании внутри аппарата, что бесконечное закручивание гаек начинает создавать уже не только политические, но и социально-психологические риски для устойчивости самой системы.
Периодически появляются и публикации, фиксирующие снижение рейтингов Владимира Путина — пусть пока и ограниченное. Разумеется, в условиях авторитарной системы социология всегда условна, особенно во время войны и репрессий. Однако сам факт появления подобных публикаций, в том числе в относительно системных источниках, тоже может рассматриваться как симптом. Внутри российской бюрократии и элиты рейтинги всегда воспринимаются не просто как инструмент измерения общественного мнения, а как индикатор устойчивости власти. Поэтому даже осторожные сигналы о возможном снижении поддержки начинают влиять на внутренние настроения системы.
Все это пока не означает существования организованной оппозиции внутри элиты. Более того, подобные сигналы вовсе не обязательно должны привести к каким-либо активным действиям против Путина. Российская система власти по-прежнему остается крайне централизованной и репрессивной.
Однако подобные проявления раздражения важны как индикаторы постепенного накопления внутреннего напряжения.
Персоналистские режимы долгое время могут выглядеть абсолютно монолитными, особенно внешне. Но на практике их устойчивость во многом зависит от ощущения внутри элит, что лидер сохраняет контроль над ситуацией. Когда же начинают накапливаться признаки стратегического тупика, экономического истощения, международной изоляции и внутреннего ужесточения, даже вполне лояльные участники системы постепенно начинают задаваться вопросом: куда именно движется страна и как долго существующая модель вообще способна сохранять устойчивость.
Однако ключевой вопрос заключается в том, способно ли это раздражение трансформироваться в политическое действие. Недовольство само по себе ещё не означает появления заговора или организованного сопротивления. Для этого необходимы не только материальные причины, но и наличие субъектности, политической воли, организационных механизмов и ощущения наличия альтернативы.
Именно этого российской элите по-прежнему не хватает.
Даже наиболее недовольные представители системы продолжают бояться репрессий, прежде всего ФСБ, обладающей огромными полномочиями и колоссальными возможностями контроля. Атмосфера постоянной слежки и подозрительности давно стала неотъемлемой частью функционирования российской власти. Прослушки и наблюдения опасаются все высокопоставленные чиновники и представители бизнеса — независимо от того, ведётся ли за ними реальная слежка в конкретный момент.
Подобная атмосфера практически уничтожает доверие внутри самой элиты, а без доверия невозможно формирование сколько-нибудь серьёзного заговора или координированных действий против режима.
Но даже это не является главной проблемой.
Главная проблема заключается в отсутствии внятной альтернативы. Российская элита не понимает, каким образом можно изменить политический курс, не разрушив при этом саму систему, внутри которой она существует и от которой полностью зависит. Война является органичным следствием внутренней природы режима. Она ведётся именно как механизм сохранения и консервации существующей системы власти на неопределённо долгий срок.
Соответственно, отказ от войны означает не просто изменение внешней политики. Он означает отказ от самой стратегии сохранения режима.
Подобный сценарий явно неприемлем для большей части российской верхушки. Именно существующий режим обеспечивает им место наверху социальной пирамиды, доступ к ресурсам, собственности, ренте и политическому влиянию. Любая серьёзная трансформация системы создаёт риск потери всего этого.
Поэтому российская элита оказывается в своеобразной ловушке.
С одной стороны, режим, следуя собственной внутренней логике, всё сильнее ужесточается. Усиливаются репрессии, цензура, контроль над обществом, давление на бизнес, блокировки интернета, ограничения свобод и расширение полномочий силового аппарата. Россия всё заметнее движется в сторону Северной Кореи или Туркменистана.
Подобная эволюция разрушает перспективы нормального экономического развития и всё сильнее противоречит интересам бизнеса и даже части государственного аппарата.
Но, с другой стороны, совершенно непонятно, каким образом можно кардинально изменить политику государства — то есть раскрутить гайки — и при этом сохранить существующий режим, построенный на их закручивании.
Ловушка «транзита»
Приемлемой — на первый взгляд — формулой может стать вариант убрать лично Путина, но попытаться сохранить саму систему. Попытаться добиться некого компромисса с Западом, не разрушая полностью существующий порядок. Иными словами, добиваться мира на условиях Путина, но уже без Путина.
Здесь возникает фундаментальная проблема персоналистских режимов.
Система Владимира Путина построена не как институциональное государство, а как система личных договорённостей, замкнутых на одного человека. Путин является не просто руководителем государства, а центральным элементом всей конструкции, узлом, который поддерживает ключевые балансы интересов, обеспечивает неформальные гарантии, следит за распределением ресурсов и является верховным арбитром во внутриэлитных конфликтах.
Убирая такую фигуру, невозможно просто «заменить менеджера». Удаление Владимира Путина из системы власти неизбежно приведет к мощной внутренней турбулентности.
Ссылки на пример СССР после Сталина или Китай после Мао, где система не претерпела катастрофических последствий после ухода диктатора, во многом нерелевантны. И в советском, и в китайском случае трансформация происходила внутри мощной партийно-государственной структуры, обладавшей собственной институциональной устойчивостью, механизмами воспроизводства власти и коллективного управления.
Более того, и Сталин, и Мао осуществляли свою власть прежде всего как лидеры партийных систем, опираясь в первую очередь на разветвленный партийный аппарат и легитимность партии. Именно партия была коллективным носителем власти. Несмотря на колоссальный уровень персонализации власти, и КПСС в СССР, и Коммунистическая партия Китая оставались реальными центрами политической силы, внутри которых существовали различные группировки и процедуры коллективного принятия решений, пусть даже в крайне деформированном и авторитарном виде.
Именно поэтому после смерти Сталина советская система оказалась способна относительно быстро восстановить внутреннее равновесие. Аналогично и после смерти Мао китайская система не распалась, поскольку существовала сама партийная структура как самостоятельный носитель власти, обладавший институциональной устойчивостью независимо от конкретной личности лидера.
В современной России ситуация принципиально иная. Владимир Путин не является лидером мощной институциональной партии, контролирующей государство. Напротив, сама партия власти существует лишь как производное от его личной власти. «Единая Россия» не представляет собой самостоятельного центра политического влияния и фактически является декоративной конструкцией, лишённой собственной субъектности, идеологии и автономии. Она не управляет государством, не определяет стратегию развития страны и не способна функционировать независимо от президентской вертикали.
В этом смысле российская система значительно ближе не к позднесоветской или китайской модели, а скорее к персоналистским режимам фашистского типа, где источником власти является непосредственно сам лидер. В нацистской Германии Адольф Гитлер также был не просто главой государства или лидером партии, а непосредственным источником политической легитимности всей системы. НСДАП при всей её массовости и влиянии выступала прежде всего инструментом реализации воли фюрера, а не автономным институтом, способным обеспечить устойчивый транзит власти вне его фигуры.
Поэтому любой потенциальный «транзит власти» в России неизбежно оказывается крайне опасным и непредсказуемым процессом (что, помимо прочего, делает любые дискуссии высоколобых экспертов о «транзите» бессмысленным занятием). Речь идёт не просто о смене руководителя государства, а о возможном распаде всей системы неформальных балансов, на которых держится современный российский режим.
Наконец, сам подход «мир на условиях Путина, но без Путина» очевидно не является приемлемой опцией ни для Украины, ни для её союзников. Проблема заключается не в фигуре Путина персонально, а в самой логике существования путинского режима и в его целях.
Цели и задачи путинского режима несовместимы ни с существованием действительно независимой Украины, ни с построением нормальных взаимовыгодных и равноправных отношений с Западом, ни, в конечном счёте, с поступательным экономическим и социальным развитием самой России.
Путинская модель власти требует постоянного поиска внешнего врага. Простая замена одной фигуры при сохранении самой логики режима не решает фундаментальной проблемы. Без демонтажа самой системы Россия с высокой вероятностью будет воспроизводить те же самые кризисы, ту же внешнеполитическую агрессию и ту же внутреннюю деградацию — независимо от фамилии конкретного руководителя Кремля.
Именно поэтому подход западных стран к будущему России не может строиться на пассивной логике: «давайте просто наблюдать», «главное — сохранить предсказуемость», «лишь бы не стало хуже», «с кем-то же надо вести переговоры». Или даже «Лучше Путин, чем неизвестно кто». Подобный подход инфантилен, политически незрел и стратегически опасен.
Пассивная политика почти всегда заканчивается поражением.
Необходим активный, точнее — проактивный подход. Это не означает попытки внешнего управления Россией или прямого вмешательства во внутренние процессы. Речь идёт о другом: о необходимости максимального внешнего влияния на траекторию внутренней трансформации России.
Запад объективно заинтересован не просто в ослаблении России, а в демонтаже именно той модели режима, которая порождает войну и делает её практически неизбежной формой существования системы.
Это означает необходимость поддержки тех сил внутри России, которые заинтересованы в изменениях, в формировании альтернативной модели развития страны, основанной не на мобилизации, милитаризации и паразитировании на ресурсах, а на институциональном развитии и интеграции в современный мир.
Речь идёт не только об оппозиции в классическом смысле слова. Часть представителей самой российской элиты потенциально может быть заинтересована в трансформации системы, если увидит возможность сохранить хотя бы часть своего положения и безопасности в рамках отхода от путинской модели.
Но подобная трансформация невозможна без поражения нынешнего режима.
Именно поэтому необходима стратегия контролируемого поражения путинской системы — не хаотического обрушения ядерной державы, а последовательного демонтажа режима, представляющего угрозу не только Украине и Европе, но и международной безопасности в целом и самой России.
