Например, к такому замечанию (цитирую с непринципиальными сокращениями).
«Хочу в родную диктатуру.
Под таким названием можно обобщить интервью и разговоры конца 2025 — начала 2026-го. И не так важно, когда люди уехали — 20, 2 или 4 года назад.
Суммирую наблюдения:
— Там нормально освещены дороги и никто не пытается прикрыть экономию заботой о световом загрязнении;
— Там есть Госуслуги, а не евробюрократический бардак;
— Там нормально ходят поезда и нет вечных забастовок;
— Там доступна медицина, на любой чих можно вызвать «скорую»;
— Там «нормальные» занятия балетом, музыкой и фигурным катанием, а не два притопа — три прихлопа;
— Там безопасно и не жгут на улицах машины;
— Там красиво украшены столицы к Новому году;
— Там душевные застолья;
— Там удобные банковские приложения;
— Там быстрая круглосуточная доставка;
— Там дешевые «ноготочки» и женщины ухожены и красивы;
— Там налоги не съедают доходы;
— Там свой дом, а не вечно арендуемое жилье;
— Там мужчины не боятся ухаживать;
— Там страшно, но привычно, а привычный страх легче вечной неопределённости и непредсказуемой изменчивости».
Тут нет вранья: все это в разговорах русских эмигрантов действительно присутствует, достаточно почитать, что пишут в группах типа «Русскоязычный Берлин».
«Бабло побеждает зло»
Другое дело, что вывод Кулешовой вызывает вопросы. Хотя бы потому, что в этом списке жалоб на неопределенность нет. Зато есть разочарования от наполнения жизни в эмиграции, прежде всего материального. И эти разочарования действительно так повсеместны, повторяемы и похожи, что можно говорить о явлении. Только это не феномен предпочтения «привычного страха» в метрополии «непредсказуемой свободе» в эмиграции, а, скорее, феномен предпочтения материальных, рыночных ценностей — жизненным, нерыночным.
Это можно по-разному объяснять.
Дмитрий Гудков, например, заметил, что поколение его отца переносит вынужденную эмиграцию легче поколения его детей. Гудков объясняет это тем, что старики еще в СССР повторяли, что «надо валить», а дети — нет. Они жили жизнью богатеющей собянинской Москвы, и правда по потребительскому комфорту дающей фору другим столицам, — и теперь с трудом привыкают к тому, что получили взамен.
Путин, конечно, ударил по их мечтам о прекрасной России будущего, но Россия настоящего была тем колышком, вокруг которого паслась коза их личного космоса. Уехав, они оказались на свободном выпасе, — и вдруг оказалось, что питаться они привыкли не вечным, а вещным. Именно вещное они и потеряли, от лавандового рафа до торговли 24/7, — которых в том же Берлине нет и не найдешь.
У Яниса Варуфакиса, бывшего министра финансов Греции, экономиста с марксистским акцентом, автора бестселлера «Беседы с дочерью об экономике», часто повторяется мысль о разнице между жизненными ценностями и рыночной (меновой) ценой. Варуфакис говорит о дружбе, помощи, уважении, без которых жизнь тускнеет вплоть до потери смысла, — но не договаривает до конца. Насильственное построение мира жизненных ценностей (я про советский социализм Восточной Европы) привело не только к дефициту меновых ценностей, но и обесценило неменовые: от доверия незнакомцу до помощи нуждающимся. Неменовое и жизненно ценное там существовало лишь в ближнем, узком кругу.
Это двойное фиаско (производства вещей и производства жизненных ценностей и смыслов) много к чему привело. И к массовому постсоветскому походу «за смыслами» в церковь (которая к тому времени сама была в смысле смыслов выпотрошена и ощипана, как курица на прилавке). И к старту производства рыночных ценностей в изобилии, не ограничиваемом традицией и законом (как в давно определившейся с балансом ценностей консервативной Европе). Я еще помню восторг, с каким журнал «Афиша» рассказывал о первой открывшейся в Москве кофейне. Потом — о первом современном торговом центре с атриумом, о первом мультиплексе, о первом мюзикле…
Москва в начале 2000-х выглядела чистым полем, куда можно было свозить зерно со всего мира: прорастало и колосилось. А к 2020-м Москва пожинала в смысле матблаг и сервисов такой урожай, что Европа открывала рот (и держала карман шире). В Москве было все: прогулочных ледоколов на Москва-реке зимой до шикарного Парка Горького и круглосуточной доставки суши и пиццы.
Со смыслами в Москве и России обстояло хуже. Очень долго их отсутствие заменял стеб. «Бабло побеждает зло», ага. Отсюда, к слову, успех Пелевина, почувствовавшего это: «Солидный Господь для солидных господ».
Увязывание интересов
Жизненные ценности (солидарность, взаимопомощь, волонтерство, розыск, помощь бездомным, районная активность, хосписы) стали институционализироваться позднее, отчасти в противовес кремлевскому цинизму, с каким Медведев возвращал президентское кресло Путину, без тени смущения признаваясь, что ему дали его лишь временно занять. Стеб с его вечным «а чо такого?» стал пробуксовывать. Возмущение от последовавших за бесстыжим признанием сфальсифицированных выборов было не просто искренним, но и повсеместным, — как и движение наблюдателей за выборами.
Напоминать, как Путин растоптал все то, что имело нематериальную цену, не нужно. Растоптал с легким сердцем: он в вещах без ценника смысла не видел, подозревая стороннюю (и враждебную) проплаченность. Некоммерческие организации были для него куда подозрительнее коммерческих.
Так что российский эмигрант в Европе (что позднесоветский, что новейший российский, я вслед за социологом Кулешовой принципиальной разницы в их жалобах не нахожу) очень часто оказывался человеком с несложившимися жизненными ценностями, но с высокими материальными запросами.
Печальная история. Таких людей в эмиграции выводит из себя все: и закрытые по воскресеньям (и рано закрывающиеся по будням) магазины, и отсутствие ресторанов с музыкой и модными интерьерами, и проблемы с мастерами по «бровкам и ноготочкам».
Разница между старыми и новыми эмигрантами тут, скорее, в том, что первые с тоской вспоминают времена, когда в СССР социальный успех подтверждался ковром на стене, «жигулями» в гараже и хрусталем в «горке», а молодые — времена, когда в Москве статус обозначался завтраком в «Кофемании» и ужином на Патриках. В эмиграции привычные индикаторы исчезли — или статусной функции не несли. Когда и богач, и бедняк рассекают по Берлину на велике и сидят в биргартене на одной лавке, непонятно, что маркером успеха считать.
Блаженны те, кто перешли на местную жизненную оптику: они видят, что-то, что из России выглядит нелепым или «забюрократизированным», в западной жизни является всего лишь увязыванием интересов. Тот, кто получает реальное удовольствие от бесплатных музеев в Лондоне или прямых оперных трансляций на уличный экран в Вене, от скачущих под окнами белок и зайцев, от общей доброжелательности, от ухоженных велошоссе и велодорожек, от чистого воздуха в городах, от открытых на ночь окон, — тот обычно легко компенсирует потерю всего, что пришлось оставить в России, включая прежний доход.
Такой человек понимает, что ценности, не имеющие цены, не дают на поворотах судьбы обесцениваться жизни.
