Реакция эта была исключительно отрицательной, от предположения посла Украины в ФРГ Алексея Макеева, что Шредер может в ходе переговоров «очутиться за не тем столом» до категорического заявления правительства Эстонии: «Герхард Шредер не будет представлять Европу».
Казалось бы, причина столь единодушного отторжения идеи Путина – на поверхности: Шредер в течение долгих лет занимал топ-должности в российских энергетических госкорпорациях, близок к Москве и избегает однозначной критики войны России против Украины. Но европейских аллергенов на Шредера куда больше. К тому же ЕС пока не видит готовности Кремля к настоящим переговорам о мире в Украине и помнит о предыдущих попытках их имитации.
Погасшая «звезда»
Сейчас довольно сложно представить себе тот факт, что Шредер в 1990-е воспринимался в Германии как олицетворение надежд на перемены и новый стиль в политике. Он вырос в бедной семье в немецкой глубинке и стал примером сбывшейся «германской мечты»: преуспевающий адвокат, руководитель молодежной организации СДПГ, депутат Бундестага, премьер-министр крупной земли Нижняя Саксония, и, наконец, первый социал-демократический канцлер со времен Вилли Брандта и Гельмута Шмидта. В 1998 году его партия набрала рекордные 41% голосов, выйдя из долгого периода пребывания в оппозиции и победив Гельмута Коля, многолетнего главу правительства и «непотопляемого» «отца» воссоединения страны.
Шредер, казалось, не занимается политикой, а играет в нее, идя на смелые эксперименты: первая в истории коалиция с Зелеными, считавшимися «неисправимыми бунтарями», жесткое «нет» участию ФРГ в войне против Ирака, но при этом «да» операции НАТО против Югославии и отправке контингента бундесвера в Афганистан, вынесение дважды на рассмотрение парламента вопроса о доверии себе как канцлеру, легкое заключение союзов с другими политиками и такое же легкое их расторжение. Сам образ Шредера был вызовом укоренившимся представлениям о германском топ-чиновнике: дорогие костюмы, сигара, открытая общественности частная жизнь и неприкрытое лоббирование интересов концерна «Фольксваген». Он сам говорил, что превратился из марксиста в молодости в центриста без приставки «левый» и даже неолиберала, проводя непопулярные социальные реформы и заявляя в союзничестве с тогдашним британским премьером Тони Блэром об отходе социал-демократии от ее столетних принципов.
Еще в период канцлерства Шредера проявились его личные недостатки и проблемные элементы политического стиля. Даже соратники отмечали его эгоизм, позерство – он вжился в роль «народного канцлера», самолюбование и стратегическая близорукость: желание добиться результата здесь и сейчас, не особо оценивая долгосрочные последствия. Именно при Шредере социал-демократы впервые за 80 лет пережили раскол. Из СДПГ вышли до трети ее членов, а целая группа видных политиков и рядовых эсдеков основала независимое движение, ставшее позднее основой партии Левых. Нынешние проблемы СДПГ в виде крайне низких рейтингов и утраты значительной части постоянного электората ухолят корнями в «шредеровские» времена. Его абсолютное неумение признавать собственные ошибки стало легендарным и осталось с ним и после ухода из политики.
В интервью 2024 года он заявил, что не сожалеет ни об одном своем шаге на посту главы кабинета, а близость к Путину назвал «личным делом». Известна склонность Шредера к авторитаризму, стремление продавить нужное решение, не считаясь с мнением даже ближайших союзников, нетерпимость, воплотившуюся в его любимом слове «баста», присутствующему и в немецком, и в русском языке. Вместо поиска компромиссов, главного инструмента германской парламентской модели, Шредеру было комфортнее прервать дискуссию и сказать властное «хватит». Возможно, это и привело его к Путину.
Негативные качества Шредера проявлялись и в международных отношениях. Список тех, с кем канцлер вступал в конфликт, велик. Он форсировал строительство газопровода «Северный поток», не обращая внимание на возражения Польши и стран Балтии, лидеры которых опасались тесного сближения Германии и России, а также многомиллиардных доходов Москвы. Опасения оказались совершенно оправданными. Шредер откровенно давил на Еврокомиссию, добиваясь смягчения нормы дефицита бюджета, установленной Маастрихтским договором. Это вызывало гнев еврочиновников и представителей государств, старательно соблюдавших финансовую дисциплину в ЕС. Создавалась неприятная картина: будто экономически сильной Германии законы не писаны». Берлин конфликтовал с Мадридом, и «оледенение в германо-испанских отношениях», как писали тогда журналисты, закончилось лишь незадолго до ухода Шредера из политики. Разругался Шредер даже со своим ближайшим соратником Блэром.
В Европе Шредера запомнили – и нельзя сказать, что это добрая память. Его многолетняя работа (фактически) на российское государство и дружеские отношения с инициатором самой кровопролитной войны в Европе после 1945 года играют основную роль в неприятии его кандидатуры в качестве переговорщика. Его считают «человеком Путина, который не может стать ни адекватным посредником, ни адекватным представителем Европы». Но Шредера помнят и как политика, привыкшего ради достижения своих целей не считаться с мнением и интересами союзников. Термин «шредеризация», подразумевающий тесную связь политики и бизнеса в сочетании с максимальной жесткостью в продвижении политики стал частью европейского лексикона.
Все это полностью дискредитирует экс-канцлера: он просто не должен играть предложенную Путиным роль.
Ввести в заблуждение
Но провокационное предложение из Кремля все же попало в цель. В журналистской, политической и экспертной среде Германии начались дискуссии об иных кандидатурах, приемлемых для Москвы. Называются имена действующего президента ФРГ Франк-Вальтера Штайнмайера, чьи полномочия истекают в начале следующего года, и экс-канцлера Ангелы Меркель. Исходя из логики сторонников таких предложений, Штайнмайер, в бытность шефом ведомства канцлера Шредера, главы МИД, вице-канцлера и председателя фракции СДПГ в Бундестаге, был в числе сторонников концепции «понимания России», а Меркель удавалось худо-бедно вести переговоры с Путиным. Оба германских политика осудили агрессию РФ против Украины, а Штайнмайер, занимая высший пост в стране, еще и публично признал ошибочность прежнего курса. Однако допускается, что они все же не будут столь же неприемлемы для Путина, как представители современной элиты, систематически его критикующие.
С левого фланга германской политики даже прозвучали осторожные голоса, призывавшие не отвергать слова Путина сразу же, а серьезно отнестись к любой возможности переговоров о мирном урегулировании.
Здесь и устроена ловушка.
Путин наверняка намеренно упомянул Шредера в двух ипостасях: как уважаемого им германского политика и как предпочтительного для Москвы переговорщика от Европы. На этот момент и обратили внимание в Берлине, поэтому в ответе правительства ФРГ слова Путина были оценены как «псевдопредложение и часть известной гибридной стратегии России». В интересах хозяина Кремля –посеять неопределенность и сомнение в рядах германской и европейской элиты. Пацифистские настроения во многих ведущих демократических партиях ослабли, но не исчезли. Немало политиков интуитивно хотели бы вернуться в прошлое, когда в Европе не полыхала полномасштабная война, а отношения с Россией пусть и были напряженными и полными критики, но едва ли кто всерьез обсуждал вероятность прямого военного противостояния. У «сильных» игроков, как Германия, есть соблазн попробовать установить с Москвой двухсторонний контакт, без учета других европейских голосов. Эту опасность хорошо видят в странах Балтии. Поэтому Таллин призвал союзников отказаться от переговоров с Россией, считая, что Кремль лишь «ищет колеблющиеся страны».
Европа пока не получила однозначных сигналов из Москвы о желании мира и готовности к реальным переговорам. Почти одновременно с предложением Путина прозвучали слова его помощника по международным делам Юрия Ушакова, что переговоры с Украиной не могут сдвинуться с мертвой точки, пока Украина не уйдет из Донбасса. А пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков пошел еще дальше, заявив о бессмысленности переговоров, пока «Зеленский не отдаст приказ покинуть российские регионы» и тем самым расширив условия и на (аннексированные на бумаге) Запорожскую и Херсонскую области Украины. Песков говорил уже после того, как Путин предложил в переговорщики Шредера.
И это мессидж отнюдь не только для внутренней провоенной аудитории: российское руководство снова пытается загнать Европу в тупик. С одной стороны, подогреваются ложные надежды на возможность конструктивных переговоров, а, с другой, – якобы предоставляется информация о дискуссии в окружении Путина: «умеренные» согласны «получить только Донбасс», в то время как «ястребы» желают взять под контроль все аннексированные территории. Так у Европы должно сложиться впечатление, будто Донбасс – «меньшая цена» за мир.
Что делать Европе?
Неготовность Путина к переговорам и поступающая из разведывательных и журналистских источников информация о желании его воевать и дальше не должна означать, что Европа обязана отрицать сам факт участия дипломатии в прекращении войны. Собственно, в ЕС это и понимают. Если ранее речь шла о «переговорах с целью достижения мирного соглашения», без упоминания неизбежной «другой стороны», России, то сейчас высокопоставленные европейские политики, которых тяжело упрекнуть в симпатиях к Москве, называют РФ как таковую.
Но важным условием любых переговоров для Брюсселя будет консолидированная позиция сообщества, участие представителей всего Евросоюза, а не отдельных государств, на чем справедливо настаивают страны Центральной и Восточной Европы и с чем согласны в Берлине. Такой подход вряд ли понравится Путину.
ЕС явно склоняется к дуальной стратегии.
С одной стороны, Брюсселю важно не упустить возможность стать частью переговорного процесса. Это соответствует интересам Евросоюза во многих плоскостях, как необходимости остановить войну и запросу избирателей, так и стремлению ЕС и основных проводников новой стратегии, Берлина и Парижа, стать полноценным значимым геополитическим актором в мире и эмансипироваться от США. Немало европейских политиков, не испытывающих симпатии к Трампу, все-таки признают: американский президент вполне резонно укоряет Европу за недостаточную активность в прекращении войны, которая идет непосредственно на континенте, и за ожидания, что Вашингтон сделает за Брюссель всю работу. Конечно, европейцы не хотят позволить России навязывать конкретные персоналии в качестве их представителей. Об этом уже заявил канцлер ФРГ Фридрих Мерц.
Такой подход полностью отвечает логике как в политике, так и, скажем, в бизнесе: каждая сторона самостоятельно определяет состав переговорной группы, а ее визави разве что могут убедиться в наличии у партнера по переговором серьезных полномочий для принятия решений.
С другой стороны, Европа осознает военную угрозу, исходящую от России. В Германии заявления от политического и военного руководства страны о возможности Москвы совершить агрессию против членов НАТО, включая и ФРГ, уже 2029 году, не только постоянно звучат в общественном пространстве. Такой сценарий даже лег в основу первой в истории страны военной стратегии. Количественный и качественный рост оборонных заказов, инвестиции в производство, разработку и логистику, а также синхронизация европейских ВПК – все это неизбежное проявление политического реализма и трезвой оценки ситуации в координатах холодной войны 2.0.
Оба подхода («будь готов говорить» и «будь готов отразить агрессию») вовсе не противоречат друг другу. У Путина слишком плохая «кредитная история», чтобы Евросоюз повторял предыдущие ошибки, верил Кремлю на слово. Если Россия сядет за стол переговоров, то кресло Европы не останется пустым. Но представителем ЕС будет точно не Шредер.
