Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру…
Еккл., 3:1-8
На сей раз прозвучали крайне уничижительные формулировки, а некоторые уважаемые авторы подняли уровень текстов до таких высот, что не только их названия, но и сами произведения стоило бы писать на звонкой латыни.
Я никогда не ввязывался в «дебаты» между разными группами диссидентов и противников Путина, так как считаю всех декларирующих несогласие с российским режимом единомышленниками и сожалею об их конфликтах и ссорах. Этих искренних и совестливых людей невозможно — что бы ни случалось в их текущей деятельности — обвинять в «моральном крахе», так как по крайней мере один моральный выбор (и не исключено, самый сложный) они сделали совершенно верно.
Однако меня часто смущал (или, точнее, все чаще смущает) пафос, с которым выступают эти коллеги, а также надежды, которые с ними связываются. И поэтому сегодня я хочу сосредоточиться исключительно на двух аспектах, которые, на мой взгляд, редко принимаются во внимание, но крайне важны.
Первый аспект
Он касается, казалось бы, терминологического — но весьма существенного — момента.
Подавляющее большинство публичных фигур, декларирующих неприятие путинского режима, определяют себя не столько как несогласных, сколько как борцов с ним. Это задает крайне высокую планку, так как требует, с одной стороны, непосредственно личной активности, направленной либо на причинение российской властной системе ущерба, либо на создание условий для консолидации и укрепления ее противников; и с другой стороны, имплицитно предполагает такое взаимодействие с ней, которое вызывало бы ее явную и очевидную реакцию. Иначе говоря, борьба — такой процесс, в который по определению вовлечены две стороны и которая не должна определяться этим словом в случае, если одной из сторон действия другой не причиняют ни ущерба, ни беспокойства.
Здесь прежде всего на память приходят события 2011–2013 годов, когда внутри России формировалось мощное оппозиционно-электоральное движение, лидером которого — да простят меня другие уважаемые активисты — был Алексей Навальный, а вне ее возникала группа людей, пытавшихся убедить западные правительства, что Путин и его власть суть угроза мировому юридическому порядку. На том «фронте» нельзя было не отметить Владимира Кара-Мурзу с его усилиями вокруг принятия и имплементации «законов Магнитского».
В обоих случаях речь шла именно о серьезных усилиях, либо подрывавших основу режима — итогом деятельности оппозиционеров 2011–2013 годов стала по сути отмена любых конкурентных выборов в стране, либо формировавших новую внешнеполитическую реальность — «законы Магнитского» стали основой для первых санкций в отношении пусть и не ведущих, но знаковых фигур кремлевского круга.
Тот период, те усилия навсегда останутся в истории российской оппозиции самыми многообещающими — по крайней мере они действительно соответствовали определению ее деятельности как борьбу с путинским режимом. Если сравнивать с ними происходящее сейчас, я бы не рискнул назвать таковой ничего из предпринимаемого диссидентами: да, иногда получается подпортить официальные мероприятия или сорвать выступления «пропутинских» артистов за границей, но их роль для Кремля не стоит переоценивать; продолжается поддержка политзаключенных, но даже успехи в этой сфере никак не ослабляют власть; что же касается расследований или публицистики, то они и вовсе порой кажутся мне ведущимися для поддержания профессионализма журналистов-эмигрантов, настолько малó их реальное и непосредственное влияние на российское общество.
Поэтому я полагаю, что недовольным режимом не следует называть себя борцами с ним (ниже я добавлю к этому аргументов) — и это, как ни странно, могло бы существенно изменить всю структуру движения: эффектные, но в основном бессмысленные акции утратили бы значительную часть ценности; сотрясение воздуха обличениями Кремля или рассказами о близости его экономического и политического коллапса могли бы уступить место более содержательному анализу происходящего; споры о лидерстве ушли бы на второй план, в то время как больше внимания уделялось поискам методов взаимодействия и точек соприкосновения.
Иначе говоря, единство и взаимное понимание скорее сформируются в сообществе реально несогласных (которых это несогласие может объединять), чем в кругу воображаемых борцов (для которых процесс борьбы становится важнее образа противника).
Второй аспект
Однако многим это рассуждение покажется абстрактным и неубедительным, если не ввести в него ощущение времени.
События, от которых нас отделяют сегодня уже почти полтора десятилетия, происходили в период, характеризовавшийся тремя чертами.
Во-первых, в России существовало относительно широкое пространство для политического действия — как активистского, так и электорального. Информационно-публицистическая активность тогда выступала частью такого действия, так как была обращена к людям, жившим в России и способным выразить своё мнение, выйдя на протестную акцию или отдав голос на выборах не за «Единую Россию».
Во-вторых, за крайне редкими исключениями, западные правительства оставались путинферштейерами, видя в России едва ли образец для подражания, но выгодного экономического партнера и чуть ли не потенциального ситуационного союзника, вспомним хотя бы европейско-российское сближение во время войны США в Ираке в 2003 году. Не то чтобы о каком-то мощном антикремлевском блоке, но даже об отдельных его элементах не шло и речи, и поэтому максимум, на что можно было обращать внимание потенциальных партнеров по диалогу, — это вопросы прав человека и распространение за пределы страны российской коррупции.
В-третьих, все те события происходили не только до начала войны в Украине, но даже до аннексии Крыма — и поэтому российские проблемы в полной мере оставались сугубо российскими. Все эти обстоятельства в целом и соответствовали той ситуации борьбы, в которой российские диссиденты занимали своё далеко не последнее место.
С тех пор изменилось всё.
Прежде всего стоит отметить, что внутренняя борьба в самой России как таковая завершилась. Выборы остались в прошлом — даже «умное голосование», которое в 2010-е годы выглядело вполне рациональной стратегией, в наши дни не вызывает ничего, кроме раздражения. Возвращение Алексея Навального в Россию и его заключение в тюрьму (из которой, как я предположил в те дни, у него не было особых шансов выйти) поставили точку в этом процессе.
Начавшаяся в 2022 году война в Украине не только быстро превратила Россию в диктатуру, где власть ввела чрезвычайное положение, но и — что ещё более важно — привела к эмиграции как большей части оппозиционных активистов, так и значительной доли той аудитории, к которой они привычно обращались с лозунгами и воззваниями. Таким образом, борьба «во внутреннем контуре» завершилась, а перенесенная вовне страны, превратилась в пародию, ограниченную пространством ютуба и социальных сетей. Это имело катастрофические последствия для всех несогласных: скандал стал источником внимания, внимание — гарантией популярности и монетизации просмотров и лайков, и в условиях резко обострившихся материальных проблем внутренние конфликты в эмигрантской среде стали намного более интенсивными и системными, чем они могли бы быть (и были) в России в те же времена начала 2010-х годов, хотя большинство действующих лиц вовсе не изменилось.
Кроме того, с началом войны в Украине западные державы сплотились в осуждении Москвы гораздо быстрее и эффективнее, чем в поддержке Киева. Я совершенно не склонен полагать, что хотя бы какие-то из значимых санкций в отношении путинской России и пропутинских россиян были введены под влиянием российских диссидентов: санкционная политика для Запада была понятным и использовавшимся инструментом уже давно — нужна была политическая решимость для ее применения, и она была обеспечена не обличением путинского режима со стороны оппозиции, а его эффектным саморазоблачением как новой реинкарнации европейского фашизма (даже калькирование некоторыми правительствами санкционных списков, подготовленных, например, ФБК, не меняет этой картины). Если сейчас и можно говорить о заметном борце с путинизмом, то им выступает коллективный Запад, который на протяжении пятого года подряд поддерживает Украину в количествах, которые в первые месяцы войны мало кто мог вообразить. В сравнении с противостоянием коллективного Запада и путинской России любые действия российских «борцов» неразличимы, как говорится, под микроскопом.
Наконец, после 2022 года появился такой «немаловажный» фактор, как сама Украина. В период между аннексией Крыма и полномасштабным вторжением поддержка Украины выступала значимым фактором самоидентификации российских диссидентов и заслуживала высокой оценки. Российская оппозиция выглядела (пусть и не всегда убедительно, но) как сила, от которой в той или иной мере зависел успехборьбы украинского народа с путинизмом.
После 2022 года случилась полная инверсия — российские эмигранты стали прямо утверждать, что только победа Украины в войне способна открыть путь к освобождению России, тем самым, если говорить предельно откровенно, делегируя основное бремя борьбы со своими властями (фашизацию которых они не смогли предотвратить) героическому украинскому народу. Если провести параллель с временами Второй мировой войны, можно вспомнить, что даже в нацистском Рейхе существовало антигитлеровское подполье, а число противников режима, бежавших в СССР, Великобританию и США и так или иначе высказывавших недовольство режимом, составляло десятки тысяч людей. Сегодня никакого подполья в стране-агрессоре нет и в помине, а российская «антипутинская» диаспора насчитывает не менее миллиона человек.
Участие российских граждан в вооружённой борьбе на стороне ВСУ поддерживает малая часть эмиграции, а основная — прилагает усилия к обустройству на новом месте с сохранением прежних профессий.
Итог
Он банален и прост: время российских борцов и борчих с путинизмом закончилось. Сегодня никто из этих достойных людей ничего не может сделать для достижения желанной для всех них цели, чего с на порядок большей эффективностью не могли бы сделать другие. Если бы они готовы были положить жизнь на алтарь настоящей борьбы, им стоило последовать примеру Ильдара Дадина — но из всей тусовки московских активистов 2010-х лишь он один оказался до конца верен избранному в те годы пути.
Тусовка не в состоянии представить никакой стратегии, которая может ускорить свержение путинского режима. Тусовка не имеет средств поддержки Украины, которыми располагает — и которые постоянно задействует — Запад.
Попытки учить западные правительства сейчас вызывают скорее раздражение, чем симпатии — прежде всего потому, что развитые демократии и сами действуют довольно решительно, но еще и потому, что проигравшие в борьбе с тоталитаризмом вряд ли могут давать советы тем, кто ему довольно успешно сопротивляется.
Проблема российской эмиграции состоит, таким образом, не в том, что она делает что-то неправильно, а в том, что она стала вопиюще несовременной. Будучи когда-то авангардом сопротивления путинизму, она превратилась — не изменив при этом большинству своих принципов — в его самую бесполезную составляющую. И это не обусловлено ошибками или злым умыслом, которых я совершенно не хотел бы подозревать — это определено тем ходом политических процессов, на которые она не могла и не может повлиять.
И если мы не хотим быть смешными, нам всем следует избавиться от ощущения собственного величия и переоценки своих возможностей, перестать конфликтовать друг с другом и попытаться стать полезными тем странам, где мы оказались. Иначе говоря, отправиться путём Альберта Эйнштейна и Ханны Арендт, Томаса Манна и Вальтера Гропиуса, а не ожидать судьбы Вальтера Ульбрихта или Вильгельма Пика.
