За эти мантры-максимы цепляются те, кому они приносят доход или видимость облегчения. Но к середине 2020-х годов привычный кризис и нормализованный абсурд вымыли из них остатки смысла. И то, что еще недавно выглядело социальной нормой, сходит, как прошлогодний снег.
С тех пор как прикладная психология второй половины XX века увлеклась идеей позитивной тенденциозности, якобы от природы присущей «нормальному» человеку, реализм начал этому человеку изменять. Постепенно оформился консенсус, согласно которому стремление к счастью, измеряемому в материальных единицах, если не естественно, то желательно. В особенности — с точки зрения производителей благ и услуг. К концу прошлого столетия в гонку потребления, улучшения здоровья и неистовой самореализации включились развивающиеся страны, у которых, как тогда говорили, «появился шанс».
Бывшие республики СССР проявили особую прыть. И на то были свои причины.
Постсоветская жадность
Советский Союз принуждал граждан к казенному оптимизму, что вызывало у них объяснимое отвращение. Вспоминается анекдот из записных книжек Довлатова.
В Тбилиси проходила конференция на тему «Оптимизм советской литературы». Было множество выступающих. В том числе — поэт Наровчатов, который говорил про оптимизм советской литературы. Вслед за ним поднялся на трибуну грузинский литературовед Кемоклидзе.
— Вопрос предыдущему оратору.
— Пожалуйста!
— Я относительно Байрона. Он был молодой?
— Что? — удивился Наровчатов. — Байрон? Джордж Байрон? Да, он погиб сравнительно молодым человеком. А что?
— Ничего особенного. Еще один вопрос про Байрона. Он был красивый?
— Кто, Байрон? Да, Байрон, как известно, обладал весьма эффектной наружностью. А что? В чем дело?
— Да, так. Еще один вопрос. Он был зажиточный?
— Кто, Байрон? Ну, разумеется. Он был лорд. У него был замок. Он был вполне зажиточный. И даже богатый. Это общеизвестно…
— И последний вопрос. Он был талантливый?
— Байрон? Джордж Байрон? Байрон — величайший поэт Англии! Я не понимаю, в чем дело?!
— Сейчас поймешь. Вот смотри. Джордж Байрон! Он был молодой, красивый, богатый и талантливый. Он был — пессимист! А ты — старый, нищий, уродливый и бездарный! И ты — оптимист!
Как только «совку» настал кирдык, из его вы(м)ученного оптимизма бодро вылупился простодушно-циничный индивидуализм. Эпоха первоначального накопления, несмотря на все ее гримасы, приветствовала новую позитивность — при условии, что вместе с проклятым прошлым отменена и его мораль.
Оставь сомнения слабакам: мир любит сильных!
В массе своей неплохо образованные или, по крайней мере, уверенные в этом подданные бывшей «империи зла» переключились на «настоящий», как тогда было принято говорить, «реальный» оптимизм. Хорошо помню рекламу автомобильной страховки, в которой человек, только что угодивший в ДТП, радостно потирал руки: «Страховая попала!»
В 2000-е пошли сериалы типа «Секса в большом городе» и их локальные адаптации, предлагавшие модели поведения для современных женщин. За ними потянулись и мужчины — стараниями «Квартета И» для типа умных и «Комеди клаба» для всех остальных. Устаканился офисный этикет, где позитив слился с дресс-кодом. В период премьерского отпуска пожизненного Путина в крупных городах расплодились тренинги, где учили уже не привораживать успех гадалками, как в начале века, но создавать для него предпосылки устрашающе рациональными способами.
Примечательны застольные пожелания тех лет. «Чтоб у нас все было, а нам за это ничего не было» — в этой формуле чувствовалась ностальгия по советскому умению вертеться, избегая интереса надзорных органов. Некогда едва ли не диссидентское пожелание «За нас с вами и за х… с ними» приобрело оттенок нового индивидуализма, варьируя старинный афоризм «После нас хоть потоп».
Заклинание «Все будет хорошо» превратилось в позывные «Русского радио» и в рекордные сроки обнаружило свою ущербность. Ведь так говорят, когда, и правда, сказать нечего, а признаться в этом никак не возможно. Иногда стоит довести ту или иную формулу до автоматизма, чтобы обнаружить, что она действительно ничего не стоит.
Реабилитация негатива
«Ты чё такой грустный?» — думаю, этот вопрос не для одного меня остается сущим кошмаром, сопровождающим повседневную коммуникацию. Сомневаюсь, чтобы мое лицо было когда-либо сильно искажено какой-либо мыслью, но слышал этот вопрос в свой адрес почти ежедневно. Эта пытка продолжалась, пока я не получил работу в университете — коллекторе всевозможных социальных девиантов.
Там человек на позитиве вызывал у большинства естественную неприязнь, и проблема решилась сама собой.
Позднее я наблюдал скачок воображаемой диаграммы, отражающей частоту этого вопроса при очередном переходе в режим офисной работы. Можно предположить, что в корпоративных командах требование внешней позитивности отличается высокой устойчивостью. С позитивом легко, алгоритмы работы с ним понятны. Он служит защитой от искренности с ее разрушительным воздействием на слаженную систему неолиберальной эффективности. Вместе с тем, уже в первой половине 2020-х годов я обратил внимание, что молодые работники жалуются на обесценивание их чувств и дефицит инклюзивности. Значит, лед тронулся — диапазон приемлемого «загруза» на глазах расширяется.
Почему это происходит? Как обычно, работает сочетание нескольких причин.
Первая: упомянутая молодежь больше не желает строить из себя терминаторов с белозубыми улыбками, до гробовой доски не способных признаться, как пуста, ничтожна и убога их жизнь, отданная погоне за внешними признаками успеха.
Вторая: маленькие люди, которые мало знают, крепко спят и всюду ищут только хорошее, образуют фундамент любых тоталитарных режимов и шире — консервативного поворота. Путинская Россия — лишь самое демонстративное, но далеко не единственное его воплощение. Позитив с приклеенными улыбками и фальшивым энтузиазмом репрессирует человека, и все больше людей начинают это понимать.
Есть и третья причина — как третий кит, который держит землю в христианских апокрифах. Это тотальная неуверенность в завтрашнем дне, которая в шоковом режиме настигла мир еще на этапе пандемии ковида, а спустя два года только усилилась уже не гибридной, но самой настоящей войной в центре Европы. Дальше — больше: от палестино-израильского кризиса через обещания Трампа забрать Гренландию к новой иранской войне.
На экономическом форуме в подпаленном Петербурге ядерная война открыто называлась «приемлемым сценарием развития», а российские беспилотники почти еженедельно залетают в страны ЕС. Никто уже не апеллирует к международному праву и каким-то полузабытым институтам, созданным после Второй мировой войны, чтоб «никогда больше».
Теперь на все воля Божья, и завтра земля может снова стать плоской во всех отношениях…
Цена отрезвления
В последние годы не только в среде военной и экономической эмиграции принято наигранно удивляться, если человек строит планы на полгода вперед. Количество людей, горько иронизирующих над тем, что у них все хорошо, потому что есть деньги на следующий день, резко выросло, причем в той части света, где от такой обнаженной непредсказуемости давно отвыкли. Прочный европейский мир пошел трещинами в 2014 году точно так же, как Первая мировая началась веком ранее с террористического акта местного значения…
Нередкое сравнение с Африкой или странами Центральной и Южной Америки, привыкшими к режиму катастрофы, не очень корректно. Мир, который российские элиты со злобной завистью окрестили «золотым миллиардом», слишком быстро приближается к той ничем не гарантированной жизни, которую ему, вероятно, желали многие в других частях света. Стоит ли этому радоваться? Это позволяют себе разве что те, кто мыслит в архаических категориях ресентимента…
В сложившихся обстоятельствах остается лишь тихая затаенная надежда. Не очень сильно выраженная, не очень настойчивая и — очень важно, чтобы негромкая. На то, что наглый жор на ярмарке тщеславия хоть на время поутихнет, и разуверившиеся в людях высшие силы их все-таки пощадят.
Потому что именно слабость, уязвимость, растерянность, а не гром побед и вопли ликования, воспитывают солидарность и взаимопомощь, способность к которой мы почти утратили. Может статься, еще сможем хотя бы выглянуть из лабиринта самодовольно хохочущих зеркал.
