Большие войны начинаются не там, где раздаются первые выстрелы. Линия фронта — всего лишь место, где накопленное тектоническое давление наконец вырывается на поверхность. К этому моменту фундамент уже разрушен: язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание пределов дозволенного, способность воспринимать другую сторону как часть общей системы, а не как угрозу, подлежащую уничтожению.
Когда эти связи разрываются, политика не управляет событиями — она следует за ними.
Война в Украине стала именно таким случаем. Она включает несколько слоев: трагедию народов, веками живших в общем историческом пространстве; конфликт между Россией и Западом; спор о территориях, альянсах, исторической памяти и будущем миропорядке.
Но за ними стоит более глубокий разлом: современный мир утратил механизм, который некогда позволял великим державам сосуществовать в единой системе безопасности, не отрицая статусов друг друга. Когда этот механизм ломается, моральные формулы начинают подменять архитектуру, а наказание ошибочно принимают за стратегию.
Я не политик и не идеолог. Политики действуют через волю; идеологи — через веру. Мой мир — это сложные материальные системы: природные ресурсы, их превращение в удобрения и электроэнергию, логистика, структурирующая эти потоки, и длинные временные горизонты. Такие системы безразличны к декларациям. Они функционируют, пока сохраняются критически важные связи, и выходят из строя, когда несущие конструкции повреждаются. Поток подобен реке: его нельзя отменить. Его можно перенаправить, но он не исчезает. Я пытаюсь описывать мир как физик: таким, каков он есть на самом деле, а не таким, каким его хотелось бы видеть.
Мой формирующий опыт — чернобыльская катастрофа 1986 года, произошедшая неподалеку от города, в котором я родился. Она — доказательство того, что сложная система, содержащая огромные количества энергии, не прощает просчётов и высокомерия. Последовательность мелких событий может сложиться в катастрофу прежде, чем кто-либо осознает происходящее.
Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции; это предельное ограничение, за которым задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, такой подход является единственной приемлемой формой ответственности.
Когда суверенитет становится проблемой
Главный парадокс момента: спрос на международную безопасность никогда не был выше, чем сейчас, а институциональная инфраструктура, созданная для ее обеспечения — нормы, механизмы принуждения, общие системы легитимации, — никогда не была слабее, чем сейчас. Возникает соблазн рассматривать суверенитет противников как источник нестабильности.
В этом эссе будет показано обратное: разрушение суверенитета не решает проблему безопасности; оно устраняет единственный механизм, с помощью которого эта проблема может быть решена.
Украина — не просто поле битвы между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившая страшную цену. Украинский суверенитет реален. Но украинская безопасность, построенная на перманентном отрицании субъектности России, столь же нестабильна.
Сосед с известными интересами и предсказуемой ценой обязательств представляет собой иное качество безопасности, чем сосед, определяемый реваншизмом или осадным положением. Устойчивый мир требует суверенитета с обеих сторон: не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только субъекты могут заключать соглашения, которые будут соблюдаться.
Россия сегодня обладает суверенитетом: она принимает и продолжает принимать решения независимо. Это не оценочное суждение, а описательное. Россия определила свои жизненно важные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несет последствия собственных решений.
Нынешний западный дискурс о послевоенной России, при всем разнообразии его политической упаковки, нацелен на одно: уничтожение или радикальное ограничение ее суверенитета. Логика понятна. Если российский суверенитет воспринимается как угроза, его устранение вроде бы должно решить проблему.
Эта логика подкрепляется примерами из недавней истории. Включение послевоенных Германии и Японии в западный мир привело на значительный период к устранению реваншизма среди побежденных держав. Аналогия несовершенна — Россия не побежденная держава с павшим правительством, — но лежащая в основе надежда та же: что страна, лишенная стратегической автономии, в конце концов примет правила тех, кто ее этой автономии лишил.
Такой подход — большая ошибка. Суверенитет — необходимое условие любой стабильной глобальной архитектуры безопасности. Это не значит, что суверенитет гарантирует стабильность; действия суверенной страны могут затрагивать безопасность других. Но без него такая архитектура невозможна. Прочный мир не может быть заключен с просителем, потому что проситель не несет подлинной ответственности за свои решения. Любая сделка, заключенная в таких обстоятельствах, не приведет к прочному миру; только к временной паузе между фазами конфликта.
Четыре сценария
На Западе обсуждаются четыре сценария для послевоенной России. При всем разнообразии их политической упаковки каждый из них влечет за собой утрату или урезание суверенитета России и тем самым разрушает единственный механизм, благодаря которому ответственное поведение вообще возможно.
Первый сценарий предполагает униженную Россию, прозябающую на периферии Запада. В долгосрочной перспективе это породит агрессивный реваншизм. Версаль был не созданием порядка, а накоплением отсроченной энергии. Россия — не веймарская Германия, и современный мир не воспроизводит буквально 1920-е годы, но структурная логика сохраняет силу: если суверенитет крупной исторической нации сломлен, он редко исчезает. Он возвращается в более опасной форме.
Во втором сценарии Россия оказывается в орбите Китая. На первый взгляд, китайский путь выглядит как простая замена западного: Россия интегрируется в китайские цепочки поставок и получает доступ к рынкам, технологиям и финансированию, предоставляя взамен сырье, логистику и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это напоминает рациональный компромисс. В долгосрочной — лишь меняет адрес зависимости. Россия, казалось бы, сохраняет атрибуты великой державы, но в реальности становится внешним контуром китайской стратегии: рынком для китайских товаров, источником ресурсов, транзитным коридором и буфером, принимающим на себя давление, направленное на Пекин. Россия рискует занять позицию, структурно аналогичную той, которую Украина занимает для Запада: спорная зона, где крупные игроки делают свои ходы. Это не эквивалентность стран; это логика использования пограничного пространства в интересах другого центра.
Но зависимая Россия представляла бы для Китая сомнительную ценность. Очевидная асимметрия такой связи была бы токсичной: на ее основе легко построить антикитайскую коалицию, соседи Китая забеспокоились бы, а внутри России это со временем породило бы потребность выйти из подчиненного положения. Поведение Китая уже показывает, что он это понимает. Он охотно использует свое преимущество, но не стремится доводить его до формального вассалитета. А недавний болезненный опыт технологической зависимости от Запада означает, что Россия добровольно не согласится на ту же ситуацию с Китаем.
Третий сценарий — фрагментация России, которая быстро стала бы неуправляемой. Началась бы борьба за ядерный арсенал, ресурсы, границы и историю. Этот сценарий разрушает сплоченность, которая делает ядерное сдерживание функциональным. Цена, заплаченная в постсоветских конфликтах — включая трагедию в Украине, — делает такой исход невозможным.
Четвертый сценарий — превращение России в крепость: закрытую, мобилизованную, находящуюся в осаде. Технологии, наука, капитал и гражданское доверие не развиваются в состоянии перманентной чрезвычайщины. Такой порядок не завершает войну; он превращает конфликт из события в способ организации государства.
Формы различны. Системный результат один и тот же.
Почему истощение — не стратегия
Переговоры работают, когда обе стороны верят, что другая способна и готова защищать свою позицию до предела. Когда одна сторона приходит к выводу, что другая блефует или просто не способна довести дело до конца, она перестает искать решение за столом переговоров. Это не оправдание какого-либо конкретного применения силы. Это описание того, как на самом деле происходит дипломатический провал: не только из-за недобросовестности, но и из-за краха доверия с обеих сторон. Понимание этого механизма не равносильно одобрению его последствий.
Война в Украине в российском восприятии — война против Запада в целом, ведущаяся на западные деньги, западным оружием и западными технологиями. Это восприятие определяет каждое решение, принимаемое в Москве.
Корни конфликта лежат отчасти в структурном дисбалансе, сохранявшемся в Европе после холодной войны: озабоченности Москвы в сфере безопасности были услышаны, но никогда не принимались всерьез. После политического переворота в Украине в 2014 году Россия сделала вывод, что дипломатия исчерпала себя, и затем действовала — сначала в Крыму, а затем, восемь лет спустя, в четырех восточных и южных регионах Украины.
Первоначальные цели Москвы не были достигнуты быстро. По мере затягивания войны Россия пересмотрела то, что она будет считать приемлемым исходом. Ее публично заявленные условия сузились до трех: признание территорий, на которые Россия теперь претендует по своей конституции; юридические гарантии для русскоязычного населения; формальное обязательство Украины о нейтралитете.
Запад, тем временем, переосмыслил собственную цель. Дебаты о будущей архитектуре безопасности Европы — которые так и не состоялись — были заменены оперативной целью: истощением. Точное значение варьируется в зависимости от столицы: одни говорят о деградации военного потенциала России, другие — о сдерживании ревизионизма, третьи — о подаче сигнала потенциальным агрессорам в других регионах. На практике война стала инструментом длительного давления на Москву.
Формула «поддерживать Украину столько, сколько потребуется» удобна, поскольку она откладывает сложный вопрос: какой порядок безопасности в конечном счете должен существовать в Европе и какое место в нем занимает Россия? Географически боевые действия остаются на украинской территории; формально украинцы ведут бои. Это устраивает Запад: самые тяжелые человеческие и экономические издержки ложатся на Украину и Россию, воздействие на западные экономики, хотя и реальное, признается приемлемым. Но у этой схемы есть стратегический изъян, который редко обсуждается.
Вывод Москвы из всего этого прост: в нынешних условиях первоначальная цель России — новый европейский порядок безопасности, в котором Россия будет участником, а не управляемым объектом, — недостижима. Сражения можно выиграть или проиграть; война на истощение сама по себе этого не может. Она увековечивает проблему, а не решает ее.
Нынешний формат не может продолжаться бесконечно. Коалиция, экономически и технологически превосходящая, поддерживающая армию противника и ограничивающая свое собственное прямое участие, в конечном счете уступит место чему-то иному: либо иной, более прямой форме конфронтации, либо политическому урегулированию. Вопрос не в том, наступит ли этот переход, а в том, когда и на каких условиях.
Ядерное оружие делает этот вопрос экзистенциальным. Сдерживание работает не потому, что оружие существует, а потому, что существуют рациональные центры принятия решений, открыты каналы связи и обе стороны понимают, где проходят пределы. Когда доверие разрушается и эмоции вытесняют расчет, ядерное оружие перестает быть инструментом сдерживания последней надежды и становится фоновым излучением постоянного риска. Любая стратегия, рассматривающая ядерную эскалацию как управляемое продолжение обычного давления, опирается на ложное предположение: сложную систему можно подтолкнуть к краю и остановить именно там, где это политически удобно.
Реальные системы так не работают.
Внутренняя траектория
Существование суверенитета и взаимное признание необходимости соглашения не гарантируют, что соглашение будет достигнуто. Не менее важно то, в каком направлении применяется суверенитет. Поддерживает ли он общие рамки или разрушает их — определяется, прежде всего, внутренней политикой страны. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории России не может быть решен извне.
То, как Россия ведет свой собственный политический процесс и на какие цели направляет свой суверенитет, — вопрос, который может быть решен только внутри самой России, без оглядки на внешние предпочтения. Любая попытка управлять этим процессом извне не только обречена на провал, но и контрпродуктивна: она разрушает то самое условие — суверенитет, — без которого устойчивый мир в принципе невозможен. Это должно быть принято не из симпатии к России, а из понимания того, что альтернативы этому признанию не существует.
У меня есть основания полагать, что это осмысление наступит, и эти основания можно понять, лишь объяснив, почему это не произошло раньше.
Те, кто строил новую Россию, — предприниматели, учёные, деятели искусств, спортсмены, профессионалы, создавшие ее экономику, ее смыслы, ее репутацию в мире, — в значительной степени считали себя интернационалистами. То не было ни слабостью, ни наивностью. То был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука работала по международным стандартам, технологии поступали из лучших источников, права и обязательства регулировались западным правом в западных судах, дети учились в лучших университетах мира, капитал размещался там, где он был защищен. Тот выбор означал, осознанно или нет, передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что этого кто-то хотел. А потому, что казалось, что правила нейтральны и доступ открыт для всех.
В течение многих лет российские власти предупреждали, что это ошибка. Сторонники глобальной интеграции рассматривали это как пережиток советского мышления. Время доказало их неправоту, не потому, что глобализации не существовало, а потому, что она никогда не была нейтральной.
Санкции показали это со всей очевидностью. Они были написаны одними, в интересах одних и могут быть пересмотрены для других по политическому решению. Мой собственный опыт западных санкций важен здесь не как личная обида, а как свидетельство того, что инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены; права, некогда считавшиеся незыблемыми, растворяются в тот момент, когда принимается политическое решение.
Системный эффект санкций оказался шире, чем их первоначальный замысел. Отключение от глобальных систем — финансовых, технологических, правовых, образовательных — поставило российский креативный класс перед выбором, которого он не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, которого он избегал три десятилетия: как построить свой собственный мир внутри России, по своим правилам, по своим стандартам.
Процесс небыстрый и нелегкий. Но он неизбежен, поскольку глобального мира в его прежнем смысле больше не существует. Те, кто умеет создавать, оказываются перед выбором не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, в котором каждый блок строит собственные правила. Логика созидания теперь обращена вовнутрь: построить то, что будет привлекательным — для тех, кто уехал давно вместе с распавшимся Советским Союзом, для тех, кто уехал недавно, и для русскоязычного мира в целом.
Жесткие ограничения — военное давление, экономические санкции, информационная война — вынуждают к эффективности. А эффективность возможна только тогда, когда все социальные слои работают вместе. В каждом из них достаточно мыслящих людей, чтобы признать, что минимальный общий интерес — сохранение суверенитета — совпадает. Остальное они смогут решить между собой.
Суверенитет и бизнес
Суверенитет — не только вопрос государства. Это важнейший вопрос для всех, кто живет и работает в стране: граждан, бизнеса, институтов.
Для граждан величие страны измеряется не громкостью ее лозунгов, а тем, в какой степени она защищает интересы населения. Люди голосуют ногами и жизненными стратегиями. Если страна лишена суверенитета, она рано или поздно теряет тех, кто мог бы быть ее ресурсом, а не бременем.
Бизнес с международными операциями нуждается в суверенитете не меньше. Можно выстраивать сложные структуры собственности и заключать контракты в самых изощренных юрисдикциях. Но в лучшую защиту контрактов и инвестиций обеспечивает сильное государство, стоящее за ними. Компании, которые не являются ни американскими, ни китайскими, сталкиваются с неприемлемыми вариантами: снабжать крупных игроков ресурсами и рынками в обмен на защиту — или принять роль местного игрока, находящегося под постоянной угрозой внешних решений. Суверенная альтернатива — согласование стратегии с государством, которое рассматривает крупный бизнес как часть своего стратегического потенциала, — является единственной, которая не требует отказа от будущего. В XXI веке суверенитет государства имеет прямое экономическое измерение: способность создавать добавленную стоимость в пределах своей юрисдикции и направлять её на укрепление собственного суверенитета, а не чужого.
Российское деловое сообщество состоит из людей, способных не просто выживать в заданных правилах, но и изменять саму среду: проектировать и создавать новые рынки, отрасли и системы управления. За последние десятилетия их отбор происходил не по идеологическим линиям, а через конкуренцию, кризисы и реструктуризации — отбор тех, кто умеет просчитывать последствия, понимать интересы других и находить компромиссы. Их роль в обсуждении направлений российского суверенитета не политическая, а созидательная; не вопрос о том, кто управляет, а вопрос о том, что строится.
Крупный российский бизнес, который инвестирует в суверенную Россию, со временем станет ее неотъемлемой частью. То же самое будет справедливо и для других важных институтов. Как следствие: сама Россия станет другой. Если мы стремимся к суверенитету, который создает единство между гражданами и институтами, со временем мы исправим все внутренние дисбалансы, за которые мы тоже несем ответственность через тот факт, что когда-то мы были рады самоустраниться.
Привлекательность предсказуемости
Суверенная Россия сделает не каждую страну комфортной. Но в долгосрочной перспективе это будет выгоднее, чем альтернативы. Выбор для внешних игроков — не между дружественной Россией и враждебной. Он между Россией, чье поведение предсказуемо, и той, чья траектория неизвестна. В формирующемся сейчас мире предсказуемость важнее симпатии.
Внутренняя дискуссия, какой должна быть Россия, неизбежна. Но этот разговор — после войны и внутри страны.
Выбор за миром, и он не между любовью к России и ненавистью к ней, между наказанием и прощением, между моральной ясностью и политическим цинизмом. Он между двумя видами будущего: одним, в котором великие державы снова научатся уважать суверенитет друг друга, и другим, в котором каждая пытается свести другие к объектам управления. Второй путь уже привел нас туда, где мы сейчас находимся.
Самое важное — чтобы мы отступили от пропасти. Только тогда мы сможем спросить, как мы к ней вышли и как устроить мир иначе. Эта работа принадлежит следующему поколению.
Наша роль — обеспечить, чтобы им было с чем работать.
