1991-й тогда едва начался.
Два Сергея дурачились, не ведая, что шуточка про Ленина-гриба зайдет намного дольше и шире, нежели они предполагали. Курехину было 36, Шолохову 32, и Ленинград становился эпицентром урагана, который поднимал в воздух всех, кто только хотел летать; крылья же достаточно было иметь картонные.
Именно в 1990-х и именно в Ленинграде — Петербурге произошел культурный взрыв сразу во всех областях. В изобразительных искусствах (от Митьков до «Новой академии» Тимура Новикова), в эстраде (от Гребенщикова до «Поп-механики» того же Курехина), в академической музыке (от Ханина до Десятникова), в музейном деле (когда выставки-блокбастеры, типа «Агитации за счастье» в Русском музее, ломали представление о том, каким музей может быть: там среди картин со Сталиным живая тётя в крахмальной наколке одаряла посетителей чаем с сушками, и те, ошалевшие, танцевали тут же под «Рио-Риту»).
Это если говорить о форме. А если о содержании, то произошел резкий сдвиг представлений и о деле, и о теле, и о теме, — а точнее, о темах для публичного разговора.
На какое-то время одна из осей мировой культуры стала проходить именно через Петербург, потому что два мировых глаза (Новый Свет, Старый Свет) всегда шарят по третьему миру в поисках новизны. Так частью западной культуры становятся то шинуазри, то артефакты Египта, а то Маркес, Борхес, Кортасар и прочая Латинская Америка. Москва на роль оси годилась только со скрипом: там слишком увлечены были сколачиванием капиталов.
Шолохов был прилежным воспитанным мальчиком из хорошей ленинградской семьи. Сын палеонтолога и архитекторки, знавший английский и хинди со школы, имевший в бэкграунде ленинградский филфак, — он чувствовал себя в эту новую, с неба свалившуюся эпоху (российского тотального стеба, нежного мирового внимания и превращения регионального в федеральное) как акула, выпущенная из аквариума в океан. Шолоховскую программу «Тихий дом», двойным финтом обыгрывавшую его фамилию, смотрел сначала весь разваливающийся СССР, а позже — вся отвалившаяся от СССР Россия. Невозможно было оторваться от экрана, на котором излучающий сияние молодой человек (zierlich manierlich, но со всеми чертями мира в глазах) рассказывает о чем-нибудь новеньком, вкусненьком и двусмысленно непристойненьком из мира кино. Этот мир он знал и любил больше других миров.
Потом его кинематографические интересы сузятся от скандального к гарантированному, и когда мы последний раз столкнемся в Питере на фестивале SKIF памяти Курехина (лет 10 назад? 15?), он бесцветным голосом скажет, что бывает теперь только на фестивалях класса «А»: в Венеции, Берлине, Каннах.
Шолохова все еще узнавали, но «Тихий дом» уже мало кто смотрел, хотя программа выходила вплоть до 2017-го на «Первом канале». Но сузились не интересы — сузилась эпоха. Первый мир — капризный ребенок. Его внимания к новой игрушке хватает ненадолго. Интереса к скифской, восточной, дикарской культуре хватило на две пятилетки, а к пришедшей ей на смену диктаторской культуре — какой может быть интерес? Джоанны Стингрей, прилетавшие в 1990-х Питер за свежей кровью и плотью, купили билеты на обратный рейс USAir. Ураган стих. Началось приземление, заземление: унылая пора, в которой очарованья ни на гран.
Цинично говоря, больше всего из былых питерских звезд повезло тем, кто умер молодым или почти: Цою, Курехину, Новикову, Мамышеву-Монро, Трахтенбергу. То есть повезло, конечно, их поклонникам, для которых они навсегда остались в зените. В отличие от поклонников тех, кто спикировал в силос, типа художника Бугаева-Африки, бывшего мальчика Бананана, расчетливо ставшего доверенным лицом царя. Из тех, кто и сегодня парит в вышине, назовешь разве только Анну Нетребко. Ее подняла наверх сила все той же судьбы, когда Кировский театр возвращался, превращался в Мариинский, когда одновременно там возникли — Гергиев, Хворостовский, Лопаткина, Вишнева, Махалина… Но балерин приземляют тела, а не эпохи, голоса же звучат слышнее и дольше, но если только выходят на орбиту первого мира.
Шолохов спланировал в тишину тихо. Возможно, разумно оценил свои силы и российские риски и стал строить, насколько мог, башню из слоновой кости: только уже личную, а не общую. Без попыток напомнить о себе, то есть поскандалить или хотя бы омолодиться. Спокойно принимая то, что его помнили, но не помнили, за что.
Эпохи поднимают людей выше, чем способен поднять один лишь талант, включая талант саркастического публичного разговора и бесстрашного осмеяния вечности с ее галлюциногенными грибами.
Потому талант не следует переоценивать.
Но недооценивать не следует тоже.
