Многие, нет, даже большинство согласно с тем, что экономический курс режима подошел к черте и должен будет измениться. Это просто носится в воздухе.
У ворот чрезвычайных мер
Вышедший из-под управления бюджет, горящие склады и нефтебазы, новый взлет инфляции, падение фондового рынка. Россияне чувствуют, что держава в преддверии чего-то необычного. Рядовой люд запасается наличностью, магнаты эвакуируют деньги за границу, коммерсанты разных степеней криминальности без споров сдают властям активы.
Одновременно те, кто на свободе, с растущим увлечением обсуждают сценарии перехода к нормальности после Путина. Самый, на мой взгляд, продвинутый и трезвый проект «Платформа нормализации: возвращение будущего» охватывает все сферы — реконструкцию экономики, государственного строя, охранительной системы и внешней политики.
Для всех этих компонентов обрисован путь к нормальности, и с тем, что у них есть шанс по нему пройти, вполне можно согласиться. Интересно, что инициатор проекта экономист Андрей Яковлев считает, что в короткой перспективе вполне возможна попытка поворота как раз в противоположную сторону:
То, что сейчас происходит в России, мне напоминает ситуацию конца 1920 годов… Запрос на поворот к мобилизационной экономике давно уже существует у определенных групп людей. Для целого ряда больших игроков эта модель понятна… Но вероятность того, что это получится, даже если будет принято такое решение, мне кажется не очень высокой в силу исчерпания ресурсов и из-за того, что люди в системе сильно устали»
И мобилизационная модель, и наоборот, переход к нормальности в политике и в экономике выглядят сейчас совершенно реальными вариантами для России. Таково общее мнение. Покажу, что оба эти варианта актуальны для России всегда и вдобавок в тесной взаимной увязке.
Для простоты расскажу только об экономической, точнее, даже только о финансовой стороне этих двух состояний, поочередно переживаемых российской державой.
Россия — страна частых, почти всегда успешных, а иногда и блестящих, нормализаций экономики и финансов. С начала ХХ века можно насчитать десяток. И почти столько же было мобилизаций разной степени удачности.
Разберу лишь три самых ярких нормализации за последние 100 лет и всего одну мобилизацию, правда, самую мощную. Этого хватит, чтобы увидеть четко повторяющиеся особенности российского мобилизационно-нормализационного цикла и типичных его выгодополучателей и потерпевших.
Глазея на серебро
Начнем с денежной реформы 1922–1924 годов, которая стала стержнем НЭПа и нормализовала жизнь и быт советской империи после семи лет военных и революционных мобилизаций.
В 1921-м сельская экономика советской России была ниже, чем в 1914-м, раза в полтора, а городская почти остановилась. Деньги ничего не стоили, подданные державы постоянно недоедали, а во многих ее углах умирали от голода. А в 1924-м материальная жизнь была похожа на довоенную, все работало, за деньги можно было купить почти все, а на западных биржах советский червонец полуофициально обменивался по курсу старой царской валюты.
Руководил реформой начальник финансового ведомства Григорий Сокольников, матерый ленинец, но рационально мыслящий и хорошо образованный человек. Коллектив, который он собрал, был совсем не ленинский: Леонид Юровский (доктор политической экономии, а в 1917-м сотрудник Временного правительства), Николай Кутлер (когда-то царский министр земледелия, а потом кадетский парламентарий), Владимир Тарнавский (в прошлом удачливый банкир) и другие «бывшие».
Параллельно со старой советской валютой («совзнаками») ввели новую — червонец, причем червонный рубль по золотому содержанию приравнивался к царскому. «Совзнаки» сначала в два приема деноминировали (в итоге — в миллион раз), а на финише реформы 50 тысяч этих новых утяжеленных «совзнаков» обменивали на один червонный рубль.
И еще стали чеканить серебряную мелочь — гривенники, полтинники и рубли, похожие на дореволюционные (всего на 0,15 млрд рублей). Рассказывают, крестьяне были так потрясены видом неподдельных денег, что собирались толпами, чтобы поглазеть на первые монеты. Обменивать всем желающим червонные банкноты на золото, как это было при царе, реформаторы твердо пообещали, и даже написали это обещание на своей банкноте, но сдержать слово не смогли.
На первых порах это сошло с рук.
Не знаю, сравнивали ли счастливые подданные новые свои денежные балансы со старыми, но мы сравним. Обменивая в 1924-м «совзнаки» на новые банкноты, власти выдали подданным 32 млн червонных рублей. Примерно тогда же в недавно открывшихся вновь сберкассах успело накопиться 11 млн руб (все приводимые здесь и далее цифры — приблизительные).
Итак, всего, значит, властями было выдано 43 млн рублей, или примерно по 25 копеек на каждого тогдашнего советского человека. Или почти 100 тысяч тогдашних годовых городских зарплат. И это все, что жители державы получили в 1924-м взамен всех своих прежних накоплений, наличности и прочих активов, которыми располагали накануне Первой мировой войны, революций и гражданских войн со всеми сопутствующими им мобилизациями.
Не ждали и этого
Теперь посмотрим, что у них было в 1914-м. Вклады в сберкассы составляли тогда 1,8 млрд рублей. Там же хранились и облигации государственных займов на 0,4 млрд, приобретенные для рядовых клиентов. Облигации еще почти на 5 млрд принадлежали публике побогаче. И у нее же были вклады на 0,6 млрд рублей в коммерческих банках. И еще у подданных империи были 2,2 млрд рублей в виде наличности на руках (в том числе 0,8 млрд рублей в золотой и серебряной монете).
Суммарно получалось примерно 10 млрд рублей, или больше 30 млн средних годовых зарплат городских работников в 1914-м. Червонные рубли приравнивались к царским. Значит, большевистская нормализация десять лет спустя вернула гражданам меньше одной трехсотой тех накоплений, с которыми они вошли в эпоху великих мобилизаций. Справедливость требует напомнить, что к началу 1917-го, на финише царизма, эти накопления уже обесценились в несколько раз и вряд ли могли быть восстановлены хотя бы и старым режимом.
Но вернемся в 1924-й. Граждане были счастливы, даже и не получив никаких компенсаций. Они вообще уже не ждали, что доживут до нормальности. Советская финансовая реформа была одной из самых успешных послевоенных нормализаций денежного обращения. В те же самые годы их провели во многих странах, но ни в одной стартовые условия даже близко не были так плохи.
Другое дело, что уже в 1925-м начался откат. Уловив, что нормализация удалась, советский режим тут же начал готовить следующую мобилизацию — принялся закачивать деньги в тяжелую и военную промышленность. И чудом достигнутое финансовое равновесие долго не продержалось.
В 1926-м Сокольникова уволили из финансового ведомства. В том же году червонец перестал котироваться на иностранных биржах. В 1927-м из-за торговых дисбалансов в городах уже толпились огромные очереди за хлебом и многим прочим. «Стоят магазины. В окнах продукты: вина, фрукты. От мух кисея. Сыры не засижены. Лампы сияют. Цены — снижены!» — писал в те дни придворный поэт.
К 1929-му, когда переход к «мобилизационной модели экономики» и штурму высот произошел уже по всему фронту, от недавней нормальности оставались только мелкие пережитки, на которые режим наваливался всей мощью своей машины.
Политбюро несколько раз обсуждало способы изъятия у подданных мелкой серебряной монеты, негодуя на то, что они повадились прятать его от начальства. Последние серебряные двугривенные были отчеканены в 1931-м. Сегодня эта уникальная монетка, подлинный надгробный памятник отшумевшей нормальности, продается за 5 тысяч долларов.
Судьбы нормализаторов 1920-х сложились логично. Сокольников и Юровский погибли в конце 1930-х. Кутлер вовремя умер. Тарновского спасло дворянское и банкирское происхождение. Из-за него его с позором выгнали с советской службы еще в 1929-м («вычистили по 1-й категории») и в дальнейшем преследовали уже не так энергично.
В железных руках
Пропустим десять лет и посмотрим на советские финансы накануне 1941-го. После недавних пертурбаций они относительно устойчивы. Во главе с 1937-го стоит легендарный Арсений Зверев. Ему предстоит руководить финансами до 1960-го. За плечами у него куцая хозяйственная нормализация второй половины 1930-х, в которую он успел внести лепту, но главные его свершения впереди.
К середине 1941-го накопления советских людей состояли из наличности на руках (16 млрд рублей), сбережений в сберкассах (7 млрд) и больше всего — из принудительно им навязанных облигаций госзаймов (на 40 млрд рублей). Суммарно — примерно на 15 млн средних городских годовых зарплат в том году.
Можно даже подумать, что сталинская мобилизация, предпринятая ради индустриального и колхозного строительства, обошлась подданным в смысле материальных потерь дешевле, чем предыдущая, военно-революционная.
Ведь на этот раз их накопления (выраженные в годовых зарплатах) оказались не на нуле, как в 1924-м, и были только вдвое ниже, чем в «нормальном» 1914-м. И сами деньги, в отличие от прошлого раза, обесценились не до конца. Средняя зарплата в 1941-м была в номинале только раз в семь больше, чем в канун «великого перелома».
Но дело обстояло не так радужно. По реальному счету, средняя зарплата советских рабочих и служащих в 1941-м была явно меньше, чем зарплата городских работников в 1914-м.
А доходы крестьян (теперь — «колхозников») упали по сравнению с 1914-м и 1924-м еще сильнее, чем доходы горожан. Их имущественные потери из-за коллективизации и раскулачивания оставляем за скобками. Как и потери собственности у бывших «нэпманов».
Большая часть накоплений советских людей была теперь силком вложена в облигации госдолга, погашать которые начальство вряд ли всерьез планировало.
Так или иначе, именно таким было державное финансовое хозяйство, которым Зверев железной рукой управлял в 1941-1945-м, в годы пика советской мобилизационной экономики. И, насколько с его задачами можно было вообще справиться, он справился.
Отнять для войны, а потом отнять для мира
Целью финансовой политики военных лет было подтолкнуть советских людей работать гораздо больше, а потреблять куда меньше еды и промтоваров. А распада денежного хозяйства было желательно не допустить, и количество денег, попадающих в руки граждан, минимизировать.
В целом это удалось. Добавочные налоги и поборы, самым крупным из которых стал военный налог, увеличили почти вчетверо (до 133 млрд рублей за четыре года) общую сумму взимаемых с подданных сборов. В виде обязательных займов у них изъяли еще добрых 100 млрд. Вклады в сберкассах стали почти недоступны, а выплаты за отмененные отпуска начислялись на закрытые счета.
Госбюджет с 1944-го сводился даже с профицитом, карточная система более или менее работала, а оборот госторговли, хоть и ужался в два с половиной раза в 1942-1943-м, но к последствиям масштаба 1919-1920-го это не привело. Выручал «колхозный рынок», продуктовые и вещевые продажи на котором, видимо, стали больше, чем в госторговле, а также водка, выручка от которой за годы войны поднялась с 12% до 35% от всех розничных государственных продаж.
И уже в 1943-м, в самый разгар войны, Зверев начал размышлять о предстоящей нормализации. Ее задачей было вернуться в финансовом смысле примерно к предвоенному состоянию, но только в улучшенном виде. Так и сделали. Денежная реформа декабря 1947-го стала мощным и тщательно продуманным актом перехода к нормальности в сталинско-зверевском понимании этого слова.
Накануне реформы средняя зарплата «рабочих и служащих» была в 1,6 больше, чем в 1941-м, зато в сберкассах у советских людей лежало теперь 19 млрд рублей, на руках — 59 млрд, а в виде облигаций — 159 млрд. В сумме получалось 237 млрд рублей или 33,5 млн годовых зарплат. На две трети это были займы, а на треть — вообще живые деньги. И того, и другого было, если пересчитать в текущие зарплаты, вдвое больше, чем в 1941-м. Ни желания, ни возможности отоваривать эти деньги власти не имели.
Реформа 1947 года оставила от облигаций меньше 60 млрд (старые облигации велели поменять на новые в пропорции 3 к 1 или 5 к 1), а от наличных на руках — всего 4 млрд рублей (их обменивали в пропорции 10 к 1), но зато довольно великодушно подошла к вкладам в сберкассах — они стали меньше всего на 20%.
Накопления советских людей упали втрое — до 11 млн годовых зарплат, из которых три четверти приходились на займы. В смысле скромности обязательств перед подданными получилось даже еще выгоднее для начальства, чем было в «нормализованных» советских финансах в 1941-м.
Ликование 1922-1924-го в 1947-м не повторилось. Часть советских людей была недовольна. Но тогда не было принято жаловаться. Тем более, отменили карточки. Цены на «колхозных рынках» временно упали из-за нехватки наличных на руках, что вряд ли нравилось «колхозникам», но радовало горожан.
Некоторое беспокойство у начальства вызывали только займы. К 1948-му их стоимость (59 млрд руб) равнялась 8 млн средних зарплат с небольшим, но потом быстро выросла из-за продолжающихся принудительных размещений. И в 1957-м на этом участке все-таки пришлось устроить еще одну нормализацию.
К этому времени сумма займов составляла уже 260 млрд рублей (28 млн тогдашних годовых зарплат), и тот же Зверев их аннулировал. Весной 1957 го режим объявил дефолт (т. е. пообещал вернуть деньги по займам когда-нибудь потом) и наградил подданных тем, что перестал принуждать их к даче себе денег в долг.
Традицию не переборешь
Осталось разобрать третью по счету из главных державных нормализаций, так называемую гайдаровскую. По многим пунктам она была большим достижением, но в смысле подхода к накоплениям частных лиц прошла совершенно привычным способом.
На 1 января 1991-го, накануне выхода зарплат и накоплений из-под контроля, вклады граждан РСФСР составляли 216 млрд рублей (60 млн средних на то время годовых зарплат), а наличность у них на руках — примерно 80 млрд рублей (22 млн зарплат). Всего — 82 млн тогдашних годовых российских зарплат. Это были серьезные и для России непривычные по масштабу обязательства.
Советское государство было практически единственным официальным работодателем. Оно изготовило эти деньги для своих наемных работников и обязалось обеспечить их товарами по назначенным им самим твердым ценам. По смыслу эти накопления были государственным долгом.
Советский, а до него и царский, режим, проводя очередную нормализацию, всегда отказывался вернуть подданным то, что брал у них взаймы. Власти новосозданной РФ должны были выбрать, последовать этой традиции или от нее отказаться и объявить вклады госдолгом, который со временем будет возвращен. Ельцин, Гайдар, а потом и Черномырдин даже и не пытались импровизировать и повели себя, как все и предшественники. Нормализация начала 1990-х повторила в этом смысле нормализацию начала 1920-х.
Ее капитаны, как и все предыдущие нормализаторы, включая того же Зверева, не стали любимцами народа, хотя нормальность жизни на какое-то время установилась. Но гораздо важнее, что эта успешно достигнутая нормальность, как и во все прошлые разы, оказалась подготовительным этапом к очередной мобилизации экономики с целью войны.
Частично она уже произошла за последние годы. И пока без крупных официальных экспроприаций денег у рядовых россиян. По молчаливому уговору, власти и граждане согласились, что растущие вклады в госбанках функционируют в режиме военных займов. Но если ради войны до победного конца пытаться перейти к «мобилизационной модели» в радикальном варианте, то всем имеющимся ресурсам придется устроить переучет.
Не берусь строить прогнозы, решится ли Путин на такую попытку. Но если все-таки наберется смелости, то ему предстоит решить, как, с каким размахом осваивать скопившиеся у подданных деньги и гособязательства.
На середину 2026-го у россиян имелось примерно 68 трлн рублей на вкладах, 21 трлн наличности на руках и на 30 трлн облигаций федерального займа (по большей части не у физлиц). В сумме это 119 трлн рублей или больше 90 млн средних годовых зарплат. Россияне опять накопили денег.
***
С такими внушительными резервами у подданных руководство России еще не сталкивалось. Сомневаюсь, что, перейдя в режим «мобилизационной модели», оно в первый раз в истории станет с гражданами церемониться.
Риск отчаянных шагов реален.
В утешение скажу, что прочность режима убывает. Вряд ли у него в запасе больше, чем несколько месяцев. А потом на тотальную мобилизацию экономики в традиционном российском вкусе сил уже просто не хватит.
