Все действия российских властей летом 2026 года — поведение аппарата, для которого результат голосования имеет значение. Потому что Россия остается бонапартистским режимом, для которого выборы и опросы общественного мнения — ключевые процедуры.
20 сентября 2026 года в России состоятся очень важные выборы. Не потому, что на них граждане смогут выбрать реальных своих представителей, а потому что это стресс-тест для системы, шестеренки которой крутятся все более туго и скрипуче.
За что голосуют на выборах?
В суперпрезидентской республике, такова Россия, значение парламента было невелико даже в более мягкие времена, а сейчас, во время войны и репрессий, должно стать и вовсе ничтожным. Легальная оппозиция сегодня состоит из партий, подконтрольных политическому блоку администрации Путина, и не только не является независимым институтом, но даже не хочет выглядеть как независимый институт.
Принято считать лакмусовой бумажкой, проверяющей оппозиционеров на подлинность, антивоенную позицию. Любая политическая критика, если она не отвечает правильно на главный вопрос о войне и мире, считается беззубой и соглашательской. Дефицит бюджета? Высокая ключевая ставка? Давление на малый бизнес? Сокращение социальных расходов? Удары по инфраструктуре в России с погибшими мирными жителями? Вы много раз слышали фразы «нынешние условия» и «текущие обстоятельства» — они стали универсальным эвфемизмом, который позволяет вывести главный политический вопрос за рамки обсуждения и считать его обстоятельством непреодолимой силы, чем-то вроде плохой погоды.
Война идет и будет идти сколько нужно — это даже не стоит обсуждать.
Но даже такой режим критики может быть продуктивным и заходить довольно далеко в негативных оценках. На последнем Петербургском международном экономическом форуме это стало очевидным. Герман Греф перечислил «четырех всадников апокалипсиса» российской экономики: высокую ключевую ставку, большую налоговую нагрузку, крепкий рубль и высокие административные барьеры. Олег Дерипаска, который годом раньше саркастически комментировал снижение ставки с 17% до 16,5%, говорил, что дефицит бюджета и дорогие кредиты госбанков добьют госкапитализм. Шувалов и вовсе принялся умолять сохранить российский капитализм и предостерег государство от скатывания в «советское прошлое».
Ни один из них не назвал причину, но эти всадники апокалипсиса российской экономики — производные от войны, которая приняла участие в форуме в виде украинских дронов и черного дыма.
Удивительно, что до выборов в 2026 году допустили «Яблоко», то есть внесистемную оппозиционную силу, единственную с настоящей антивоенной позицией. Ее предвыборная программа свелась к этому целиком и явила публике самый короткий предвыборный документ в истории партии — антивоенный листок в четыре десятка слов («За мир и свободу! За жизнь без страха!» и т. п.). Никакой другой программы — ни экономической, ни социальной — избирателю не предлагалось.
Бонапартизм российского разлива
Здесь стоит вспомнить, что электоральные процедуры в путинской России работают как инструмент аккламации лидера.
Бонапартистский лидер выступает арбитром между разными фракциями капитала в условиях неопределенности (которую сам же и создает) и становится для них гарантом безопасности — или, как принято говорить в популярных политических комментариях, решалой. Российскому капиталу он дает арбитраж, а с народом общается сверху вниз, через плебисциты — то есть демонстрацию баснословной поддержки — на регулярных всенародных голосованиях. Так режим производит и воспроизводит свою легитимность.
Но выборы редко, их легитимизации для современной политики маловато, поэтому бонапартистский лидер и его аппарат одержимы опросами общественного мнения.
Господствующий класс отказывается от претензий на политическую власть и передает ее арбитру: теперь он господствует, но не правит. Это единственный способ сохранить экономические позиции — арбитр берет на себя то, чего сам класс буржуазии уже не может: производство общего национального согласия, без которого дальнейшее накопление капитала невозможно. Политэкономический анализ бонапартизма, который Карл Маркс применил к Луи Бонапарту и Франции XIX века, остается классикой и все еще позволяет описывать то, чем стало российское государство.
Ничто с февраля 2022 года не убеждает, что эти принципы перестали работать.
Но если раньше гегемонной фракцией российского капитала можно было назвать экспортно-сырьевой капитал, то теперь ситуация выглядит сложнее. Экспортеры без перерыва жалуются на запредельную ключевую ставку и слишком крепкий рубль, гражданское производство падает и страдает от недоинвестирования в основной капитал и низкой производительности труда. Но госаппарат верховного арбитра всеми силами сохраняет привилегии военно-промышленного комплекса и саму способность финансировать войну (попутно «надувая» банки — финансовую фракцию капитала).
У этих фракций нет своих партий, депутатов и какого-либо способа провести нужное решение помимо обращения к верховному арбитру — поэтому спор ведется письмами в ЦБ, публичными жалобами друг на друга и отважными репликами на больших форумах. Очередной плебисцит по главному вопросу — о всенародной поддержке войны, который внезапно оказался в повестке сентябрьских выборов в Госдуму, — очевидный стресс-тест для всей системы.
Даже в опросы мейнстримных социологических служб прорываются неприглядные для администрации цифры. Левада показывает: 62% россиян считают, что нужно переходить к мирным переговорам. ВЦИОМ, хотя и выбирает безопасные формулировки, все равно отчитывается, что больше половины россиян ждут окончания «спецоперации» в 2026-м. Независимые опросы «Хроники» и Russian Field дают еще менее приятную для российских властей картину.
Опросы как технология нужны в современной России для того, чтобы люди, в отсутствии политики и горизонтальных связей (слишком опасное предприятие), узнали, что они думают о самих себе — и, конечно, чтобы все о них узнал Путин и его администрация. Но плебисцитарная легитимность Путина работает вхолостую, если не сказать — в обратную сторону. Россияне все меньше хотят войны, и это стабильный тренд.
«Яблоко» появилось в бюллетене — временно, — потому что в администрации Путина решили то ли в боевых условиях замерить реальную популярность антивоенной позиции, то ли показать фигу силовикам — то ли то и другое вместе. Когда в интернете завирусилось видео суперпопулярного тиктокера Дани Милохина (миллионы подписчиков в соцсетях), где он танцует на фоне яблока, стало ясно, что это не учения (и не фигура в кармане), а процесс, который того и гляди выйдет из-под контроля. Юные пользователи запрещенных соцсетей начали массово снимать похожие видео с шутками и намеками, в которых так или иначе фигурировали яблоки (название партии оказалось очень кстати для таких постироничных игр, можно было то ли серьезно, то ли несерьезно высказать позицию без прямой агитации).
Быстро выяснилось, что любая сила, которая берет себе антивоенную повестку, моментально становится партией большинства россиян и получает заряженную аудиторию, которую политический блок администрации Путина никогда не может контролировать до конца. Партию «Яблоко» неожиданно допустили до выборов и так же быстро — но уже ожидаемо — сняли.
Характерно, как именно сняли «Яблоко». Иск в Верховный суд подала партия-конкурент — «Родина», чей лидер назвал яблочников национальными предателями. Это идеальное воплощение партии-спойлера в современной России. Задача «Родины» — создавать возню, поливать окружающих помоями и в конце концов оттянуть голоса у патриотического электората, который мог бы проголосовать, скорее всего, за КПРФ. Во всей этой возне также важно, что следующий созыв Думы с ненулевой вероятностью застанет смену режима, и сегодняшние статисты вполне могут превратиться в политических субъектов — или по крайней мере окажутся в нужное время в нужном месте.
В иске Родины было представлено целое меню «предательских» деяний Яблока. Из этого набора суд выбрал, казалось бы, самое безобидное — нарушение прав интеллектуальной собственности. Экстремистских статей «Яблоку» шить не стали, хотя за поводами далеко ходить не надо: членов партии уже давно преследуют и сажают за разную «крамолу».
Эрозия путинской гегемонии. Куда делся экономический рост?
Другая священная корова путинской гегемонии — экономический рост — тоже столкнулась с серьезными проблемами и серьезно хромает.
После роста ВВП в 4,3% в 2024 году произошел резкий спад. 2025-й страна закончила близко к 1% роста, динамика скорее напоминала стагнацию. Прогноз Минэкономразвития на 2026 год снизили с 1,3% до 0,4%. Банк России в июле снизил оценку роста до 0–1%., а вечный критик Центробанка, председатель РСПП Александр Шохин, предупредил: ВВП расти перестает или уже перестал.
Промышленное производство формально растет на 1,2–1,5%, но этот рост — за счет оборонных отраслей: без оборонки промышленность падает. В минус ушли металлургия, лесопереработка, химия, производство стройматериалов. Инвестиции резко сокращаются, строительство «охлаждается», рынок недвижимости после бума 2022–2024 годов пошел на спад.
В регулярных отчетах и выступлениях ЦМАКП последовательно звучит одна и та же критика. Эксперты указывают, что бизнесу хронически не хватает инвестиций в основной капитал и роста производительности труда. Но инвестировать не во что и не на что, когда заемные деньги стоят 14% годовых.
Негативному действию высокой ставки помогает крепкий рубль. В мае 2026 года расчетный курс доллара впервые с 2023 года опустился ниже 71 рубля. Для экспортеров это означает, что за ту же физическую продукцию они получают заметно меньше рублей при неизменных внутренних издержках. Сбербанк сообщал о большом потоке реструктуризаций именно у экспортеров — проценты по кредитам они платят, основной долг погасить не могут. Проблемы испытывает даже металлургическая отрасль.
Тот же крепкий рубль бьет по бюджету: по экспертным оценкам, каждый рубль укрепления стоит казне 100–150 млрд рублей в месяц выпадающих доходов.
Дефицит федерального бюджета за январь–июль 2026 года превысил шесть триллионов рублей — в 1,7 раз больше, чем планировалось на весь год.
Выигрывает финансовый капитал. Чистая прибыль банковского сектора возвращается к рекорду 2024 года — высокая ставка кормит и держателей вкладов, и банки. Но то, что выгодно банкам, — а именно проценты по облигациям федерального займа — уже невыгодно государству в целом: на обслуживание госдолга в бюджете 2026 года заложено около 3,9 трлн рублей, рекордные 8,8% всех расходов, больше, чем на здравоохранение и образование вместе взятые. Расходы по процентной статье растут быстрее, чем военные.
Только вдумайтесь!
ЦБ гасит инфляцию ставкой (хотя есть мнение, что ЦБ своими действиями только разгоняет инфляцию), этот счет оплачивает гражданский капитал стоимостью кредита, а часть счета возвращается в бюджет через обслуживание долга. Эльвиру Набиуллину не сдают ровно потому, что Путину-арбитру нужен аппарат, который говорит «нет» разным фракциям капитала — и этот аппарат исправно работает. Если Набиуллина болеет, защищать экономическую ортодоксию выйдет более агрессивный зампред Заботкин.
Кому война
Украинская армия понимает, что происходит, и проводит кампании, которые должны усугубить ситуацию. Удары по НПЗ вышли на новый уровень и породили еще один топливный кризис с очередями на заправках. Подорожание топлива, по признанию председательницы ЦБ, разогнало инфляционные ожидания и сказалось на широком круге товаров. В очередях, судя по многочисленным видео и устным свидетельствам, не наблюдалось ненависти к украинцам — скорее слышна критика российских властей.
Удары по маркетплейсам разрушают один из столпов внешнего фасада путинской стабильности — малый и средний бизнес, который производит потребительские товары и сыграл важную роль в импортозамещении первых лет войны. Теперь эти люди брошены на произвол судьбы (как владельцы бизнесов, так и рядовые сотрудники маркетплейсов), и не получат существенных компенсаций за физическое уничтожение активов.
Будет ли это серьезным ударом для российской экономики? Очень вряд ли. Скорее произойдет очередное перераспределение пирога в пользу самых крупных, что парадоксальным образом может снова укрепить российское государство. Играет ли эта группа серьезную роль в сохранении гегемонии режима и может недовольство малого и среднего бизнеса что-либо изменить, — вопрос политический и пока ответа не имеет.
Настоящий конфликт вокруг маркетплейсов идет не здесь. Прошлой осеньею главы ведущих российских банков направили письма в ЦБ, правительство, Госдуму, Совет федерации и администрацию Путина: обвинили платформы в недобросовестной конкуренции. Греф заявил, что маркетплейсы работают в убыток за счет государства и недоплатили 1,5 трлн рублей налогов. Набиуллина стала на сторону банков и назвала схему скидок манипуляцией. Закон о платформенной экономике Путин подписал в июле 2025-го, но вопросы скидок и финансовых услуг в него не вошли — то есть спор двух фракций капитала был вынесен в государственный аппарат, частично решен, а частично подвешен (и это типичное поведение Путина-арбитра — ни нашим, ни вашим).
Положение наемного труда выглядит парадоксально. С одной стороны, дефицит кадров дает работникам структурное преимущество: безработица держится на историческом минимуме, работодатель борется за обученных сотрудников и конкурирует за них с армией, которая взвинтила платит большие деньги по контракту.
Рост зарплат долгое время опережал рост производительности труда — Банк России фиксирует это и считает это проинфляционным фактором. Но наемный труд в ключевых секторах экономики военного времени не превращается в политического субъекта, который осознает свои интересы и свое парадоксально выгодное положение.
Российское государство пока отказывается от новой волны мобилизации и по-прежнему покупает рабочую силу для фронта по рыночной цене. Резервная армия труда здесь выглядит непривычно: это не безработные (которых в статистике мало), а скорее те, чей заработок и положение делает контракт с Минобороны рациональным рыночным выбором.
Колоссальное экономическое неравенство все эти годы было топливом, которое сжигало не только танки на поле боя, но сотни тысяч человеческих жизней. Армия стала для многих россиян самым простым способом заработать — особенно если погибнуть. Позволит ли российский бюджет воспроизводить эту схему дальше — вопрос, ответ на который отчасти уже виден в цифрах дефицита.
***
Бонапартистский лидер обязан выглядеть популярным, народно одобряемым благодетелем всех классов сразу, но он не может дать одному, не отняв у другого. Пока общий экономический пирог растет, отнятое остается относительно незаметным и арбитр может делать широкие социальные уступки.
Но сегодня растет скорее пирог проблем: рост опускается к нулю, экспортную выручку съедает курс, обслуживание долга стоит дороже здравоохранения и образования.
Арбитр напозиции, но у него больше нет решений, которые раньше казались дешевыми.
