Современная российская власть не занимается строительством государства. Она занимается строительством режима, персонализированного и жесткого. По этой причине наиболее близкой исторической аналогией представляется не николаевская Россия, а поздняя Османская империя, султанат Абдул-Хамида II.
Разумеется, история никогда не повторяется буквально. Но сходство политической логики оказывается куда важнее сходства внешних обстоятельств.
Поговорим об этом подробнее.
Государство, существующее ради сохранения власти
Николай I, при всей реакционности своего правления, строил государство. Он расширял бюрократический аппарат, проводил кодификацию законодательства (создание Полного собрания законов Российской империи под руководством Михаила Сперанского), создавал транспортную инфраструктуру (первые крупные шоссе и линии железных дорог, включая Царскосельскую), реформировал финансовое управление (денежная реформа Егора Канкрина 1839–1843 годов, введшая устойчивый серебряный рубль). Даже наиболее спорные его решения укладывались в понятную государственную логику.
Путинская Россия устроена иначе. За последние двадцать пять лет практически ни одна крупная институциональная реформа не проводилась ради повышения эффективности государства как такового. Любые преобразования преследовали единственную цель — уменьшить политические риски для узурпатора и его приближенных.
Силовые структуры множились не потому, что росла преступность. Избирательная система менялась не ради представительства (отмена губернаторских выборов в 2004 году, переход к чисто партийным спискам, а затем создание громоздкой вертикали). Суды не реформировались ради справедливости. Федерализм не ограничивался ради эффективности управления: создание федеральных округов в 2000 году и лишение регионов самостоятельной налоговой базы привели лишь к концентрации финансовых потоков в центре. Все институты постепенно превращались в инструменты продления существования режима.
Именно это отличало позднюю Османскую империю. После поражений середины XIX века султан Абдул-Хамид Второй (правивший в 1876–1909 гг.) также отказался от модернизации как самостоятельной цели. Любая реформа оценивалась исключительно с точки зрения того, укрепляет ли она личную власть правителя.
Персонализм вместо бюрократии
При Путине государственные институты перестали быть определяющими механизмами принятия решений. Формальная процедура — будь то конкурс на замещение вакансии или принятие законодательных актов — стала не более чем декорацией. Реальные полномочия сместились в контур «личного доверия», где назначения зависят не от квалификации или карьерного продвижения, а от лояльности и принадлежности к «ближнему кругу».
Ярким примером такой деформации стала практика замещения ключевых должностей в госкорпорациях и силовом блоке. Например, назначение Алексея Дюмина на пост губернатора Тульской области, а затем помощника президента, Евгения Зиничева — главой МЧС, Дмитрия Миронова — губернатором Ярославской области. Сергей Чемезов и Игорь Сечин также получили полномочия в силу давних личных и аппаратных связей с Путиным, а сами госкорпорации были выведены из-под классического правительственного контроля в прямое подчинение тому же Путину. Эти кадровые решения осуществлялись указами Путина на основе личного доверия, сформировавшегося в ходе совместной работы в охране или ближайшем окружении, а не через прохождение институциональных выборов или многоступенчатую чиновничью ротацию.
Институциональный хаос намеренно поддерживается за счет пересечения полномочий: когда ФСБ, Следственный комитет и прокуратура имеют дублирующие функции, ни одно из ведомств не может стать самостоятельным центром силы, становясь полностью зависимым от арбитража первого лица.
Подобная же «система сдержек» через личную преданность была основой правления Абдул-Хамида II.
Султан довел до совершенства систему управления через Йылдыз. Все важные донесения и документы стекались в личную канцелярию султана, где обрабатывались его доверенными лицами (секретарями, а не министрами), а назначения происходили на основе доносов или личных симпатий, во время приватных встреч. Один из главных архитекторов Первой конституции Османской империи и реформатор эпохи Танзимата — Мидхат-паша — обладал огромным авторитетом и должен был играть ключевую роль в управлении как великий визирь, однако его стремление ограничить власть монарха парламентаризмом привело к тому, что в феврале 1877 года Абдул-Хамид II неожиданно сместил его с поста, арестовал и под угрозой суда выслал из страны, полностью аннулировав институциональный вес должности визиря. Назначавшийся позднее на пост великого визиря в кризисные моменты (например, в период русско-турецких столкновений и после них), Ахмед Вефик-паша пытался проводить жесткие административные чистки. Но стоило ему задеть интересы приближенных султана или попытаться опереться на бюрократический аппарат помимо воли монарха, следовало мгновенное смещение без объяснения причин и соблюдения регламентов.
В обоих случаях была создана среда, где бюрократическая машина работает только тогда, когда она «подсвечивает» волю правителя, но сама по себе лишена субъектности. И Абдул-Хамид II, и Путин I превратили государство в «сервисную» структуру режима, где любое независимое профессиональное мнение воспринимается как институциональная угроза.
Такая система теряет устойчивость к кризисам: при малейшем сбое в «дворцовой» коммуникации или изменении личных предпочтений узурпатора весь государственный механизм начинает работать вхолостую, так как не имеет горизонтальных связей и легитимных процедур саморегуляции.
Экономика без будущего: от налоговых реформ до огосударствления
Оценивая институциональные преобразования последних десятилетий, важно избегать чрезмерного упрощения. Нельзя отрицать, что многие шаги — например, налоговая реформа начала 2000 годов (введение плоской шкалы НДФЛ в размере 13%, снижение налога на прибыль с 35% до 24%, а затем до 20%), цифровая трансформация государственных услуг (создание системы МФЦ и портала «Госуслуги», охвативших десятки миллионов граждан), упорядочение бюджетного процесса — объективно способствовали укреплению фискальной базы и повышению управляемости государственного аппарата. За первое десятилетие реформ собираемость налогов выросла в разы, а золотовалютные резервы страны увеличились с критических отметок 1990-х до сотен миллиардов долларов, сделав российский госсектор более технологичным и «современным».
Однако, анализируя логику этих преобразований, мы обнаруживаем поразительное сходство с методами управления Абдул-Хамида II в Османской империи. Султан также был прагматическим администратором: он не отказывался от достижений эпохи Танзимата, понимая, что для сохранения государства необходимы телеграф, новые школы и исправная финансовая система. Более того, при нем число гражданских чиновников выросло до 35 тысяч человек, была упорядочена работа бюрократии, а за счет внешних займов и под контролем европейской Администрации османского государственного долга удалось отчасти стабилизировать бюджетные поступления.
Тем не менее, за внешней «государственнической» рациональностью скрывалась иная мотивация. И налоговые новации, и создание вертикалей власти при Абдул-Хамиде II служили не столько развитию гражданских институтов, сколько централизации ресурсов в руках персоналистского режима.
В начале 2000-х Россия была интегрирована в мировую экономику, имела доступ к иностранным инвестициям и глобальным технологическим цепочкам. Задачей власти объективно могло стать не разрушение уже существующей рыночной среды. Однако постепенно политические интересы начали доминировать над экономическими. После 2009 года внешняя политика стала жестко определять экономическую стратегию, эта тенденция усилилась в 2014 году, а после 2022 года российская экономика окончательно превратилась в обслуживающий механизм военно-промышленного комплекса.
Это снова сближает Россию с поздней Османской империей. Период Танзимата создал предпосылки для модернизации: строились железные дороги, открывались светские школы, привлекался иностранный капитал. После прихода к власти Абдул-Хамида II приоритеты изменились. Экономика перестала быть самостоятельной целью, превратившись в инструмент сохранения трона.
После русско-турецкой войны 1877–1878 годов султан пришел к выводу, что именно образованные элиты представляют наибольшую угрозу режиму. Университеты жестко контролировались, вводилась суровая цензура учебников, поощрялось религиозное образование, которое считалось политически менее опасным, чем светское. Экономический эффект был очевиден: страна, отчаянно нуждавшаяся в инженерах, врачах и управленцах, сознательно ограничивала формирование собственного человеческого капитала.
То же происходило с транспортной инфраструктурой. Железные дороги в Османской империи строились преимущественно для усиления контроля над окраинами. Самым ярким примером стала Хиджазская железная дорога стоимостью более 3 млн турецких лир, значительная часть которых собиралась за счет добровольно-принудительных пожертвований мусульман всего мира. Она никогда не окупилась экономически, ее главной задачей было укрепление контроля султана над арабскими провинциями и усиление его символического статуса как халифа.
В современной России аналогом подобных мегапроектов стали гигантские инфраструктурные стройки (газопроводы, например), где геополитическая и символическая целесообразность неизбежно преобладала над чистой экономической окупаемостью.
Современная российская практика демонстрирует схожую диалектику: реформы действительно делают аппарат более эффективным, но исключительно в заданных узких параметрах. Если административное новшество укрепляет ресурсную базу «центра», оно получает поддержку. Если же оно создает институциональные противовесы, способные ограничить волю первого лица, оно неизбежно купируется или выхолащивается.
Итог этого процесса оказывается схожим с османским опытом: государство становится более «удобным» для ручного управления из одной точки, но экономика, лишенная внутренних стимулов к конкуренции, начинает стагнировать, превращаясь из инструмента развития в механизм самосохранения режима.
Иллюзия стабильности
В конце XIX века Османская империя казалась удивительно прочной: она переживала внутренние кризисы, восстания и внешние войны, и никто не ожидал скорости ее последующего распада.
В июле 1908 года младотурецкая революция вынудила султана восстановить конституцию, а уже через год Абдул-Хамид II был свергнут. Казалось, что вместе с ним ушел и персоналистский режим.
Но за тридцать лет его правления практически не были созданы механизмы коллективного управления государством. Новая политическая элита оказалась вынуждена одновременно проводить демократизацию, реформировать армию, реанимировать экономику, бороться с национальными движениями и реагировать на вмешательство европейских держав.
Все это происходило без устойчивых институтов, которые могли бы обеспечить преемственность власти.
Поэтому уже через четыре года после революции началась Первая Балканская война, и империя потеряла почти все европейские территории. Через шесть лет она потерпела поражение в Первой мировой войне, а еще через четыре года окончательно упразднился султанат. Между моментом утраты персоналистского центра (1908) и полным исчезновением Османской империи прошло всего около четырнадцати лет.
Из этого, конечно, не следует, что любой персоналистский режим неизбежно заканчивается столь быстрым и драматическим крахом — история знает примеры и более плавных переходов. Но чем дольше существует подобная система, тем сильнее все механизмы управления начинают зависеть от одного человека и тем труднее организовать безопасную передачу власти.
***
Главная ошибка большинства исторических аналогий состоит в поиске сходства внешних атрибутов власти — цензуры, репрессий или внешнеполитической агрессивности. Подобные явления встречались во многих эпохах.
Гораздо важнее понять, какую задачу решает политическая система. Современная российская власть укрепляет режим, даже если это происходит ценой постепенного ослабления государства. Именно поэтому путинская Россия выглядит не как возвращение в николаевский XIX век, а как одна из последних классических персоналистских автократий старого мира — государство, которое еще способно демонстрировать силу, но уже почти перестало создавать будущее.
