Пять вещей, которым меня научили мои враги

Когда я начал писать это послесловие, шел 1570-й день полномасштабного российского вторжения в Украину. 

Если бы «исторический» комплекс в Кубинке нужно было в этот день привести в соответствие с сегодняшней агрессивной войной, в нем потребовалось бы увеличить высоту малых куполов на полтора метра и продлить музей, опоясывающий главный храм Вооруженных сил РФ, на 152 шага. 

Я писал этот текст в статусе «иностранного агента». Я получил его после того, как чиновники из российского Министерства юстиции прочитали фрагменты этой книги. 

Я писал этот текст для тех, кто будет читать бесплатную электронную версию книги в России и за ее пределами. 

За три года работы над книгой я думал не только о своих героях, но и о нас — тех, кто воспринял эту войну, как личное горе, как преступление. Я думал, есть ли что-то, чему строители храма войны могут нас научить. В конечно счете, несмотря на несуразность многих их взглядов и бесчеловечность поступков, именно они, а не мы оказались в сильной позиции. 

Вот пять практических выводов, которым меня научили мои враги.

Настойчивость работает. Вместе с изобретательностью – работает еще лучше

Плохие идеи побеждают не потому, что они блестящие. Часто они побеждают потому, что их авторы не устают адаптироваться и не успокаиваются до тех пор, пока не найдут подходящую платформу или аудиторию. Так постепенно их предложения начинают казаться нормальными.

Наглядный пример такого подхода — Александр Дугин. Более сорока лет он переупаковывал одно и то же мрачное консервативное мировоззрение для новых аудиторий, переходя от газет, книг, университетов, радио и телевидения к сайтам и социальным сетям. Он искал поддержки у священников, военных, олигархов, депутатов и художников. Важна была не последовательность формы, а постоянство цели. Ему было важно любой ценой обличить современный мир. Не чтобы исправить, а чтобы разрушить.

Он продолжал. Он повторял и повторялся. Над ним смеялись интеллигенты, его самого превращали в интернет-мем. Но он находил способы снова и снова выдавать свои старые идеи за новые. Теперь российские политики и военные говорят о геополитическом столкновении цивилизаций и необходимости духовного возрождения так, будто это самоочевидные истины.

Отчаявшимся не помогут лекции. Даже правильные и умные

Если люди испытывают унижение и страх или тревожатся из-за потери социального статуса и нищеты, никакие факты не заставят их успокоиться. Когда им говорят, что они неправильно все поняли и не разбираются в собственной жизни, это только заставляет их внимательнее прислушиваться к тем, кто апеллирует к их достоинству. 

В России 1990-х самая демократическая и реформаторски настроенная часть общества возлагала огромные надежды на рыночную экономику и модернизацию. Но для миллионов людей переход к рынку означал потерю сбережений, невыплаченные зарплаты, безработицу и утрату даже самой плохой стабильности.

Многие реформаторы говорили в ответ, что эту боль необходимо перетерпеть: они действуют, как хирурги, которые делают неприятную операцию, и через несколько лет все наладится. Если люди не ценят реформы, говорили они, то лишь потому, что не понимают экономики. Столкнувшись с яростью избирателей и проиграв все выборы, в каких они участвовали, реформаторы разочаровались в политике и решили сыграть в технократов — спасателей, которые принимают тяжелые, но эффективные решения вопреки воле неразумного общества. В этой роли людям можно почти ничего не объяснять, как это до сих пор и делает Эльвира Набиуллина.

Другие поняли российское общество лучше. Тоскующие по утраченному величию идеологи, телеведущие, писатели и комики научились говорить с униженными людьми. Тонко чувствовавший своих зрителей Михаил Задорнов вовремя понял, что смех над уродством общества потерял целительный эффект. Аудитории сатирика требовалась гордость если не за свое настоящее, то хотя бы за свое прошлое. Истории, которые он рассказывал, часто были манипулятивными и не выдерживали никакой научной критики. Но они сделали то, что у реформаторов не получилось: Задорнов признал болезненный опыт людей и придал ему смысл. 

Унижение и стыд — очень сильные политические чувства. Если демократические политики с ними не работают, этим обязательно займутся другие — и, как правило, с гораздо более мрачными целями.

Ненависть — хороший общий знаменатель

Ненависть отлично связывает людей, которые почти ни в чем не согласны друг с другом. Именно поэтому ее использует Путин и многие другие политики-популисты по всему миру. И именно поэтому выстроенное на ней политическое единство нельзя ослабить, просто указав на логические ошибки и нестыковки его сторонников.

Российская официальная идеология полна противоречий. Государство, выросшее из череды революций, представляет себя хранителем вечной традиции. Режим, утверждающий, что защищает русскоязычных в Украине, убивает их. Но эти противоречия не разрушают системы. Ее укрепляет чувство сопричастности, создаваемое идеей борьбы с общим ненавистным врагом. 

Крах коммунизма сначала показал российским элитам привлекательность западных либеральных ценностей, а затем убедил в их ненадежности. Весь опыт 1990-х годов учил новые власти тому, насколько удобно использовать воображаемый Запад как козла отпущения, как ответственного за провалы собственного правления. Со временем путинистское государство довело этот подход до автоматизма. Телевидение превратило либерализм и толерантность в экзистенциальные угрозы. А ради того, чтобы проучить коварного врага, можно закрыть глаза на многие недостатки в собственной жизни. И объединиться с другим ненавистником Запада.

Лояльность — выгодная инвестиция

Система, построенная Путиным, щедра к лояльным и беспощадна к оппонентам (на языке системы их называют «предателями»). Годами оппозиционные политики и независимые журналисты в России документировали клановость путинской системы: родственников, одноклассников, телохранителей, старых друзей и друзей друзей, которые процветают рядом с властью. Обычно это описывают как коррупцию. Это действительно она. Но это еще и стратегия выживания.

В нестабильных системах лояльность становится одной из самых ценных валют. Инвестировать в людей, связанных с тобой обязательствами, страхами и общей историей, — не просто способ освоить бюджет. Это способ снизить неопределенность. Система, построенная на личной лояльности, менее эффективна, чем меритократическая, но может быть вполне устойчивой, потому что люди внутри нее связаны чем-то большим, чем личная выгода. Многие герои моей книги в реальной жизни встречались на государственных приемах и заседаниях, конгрессах и вечеринках: Маргарита Симоньян отмечала Новый 2022 год вместе с генералом Сергеем Суровикиным, Дугин вместе со священником Михаилом Васильевым участвовал во Всемирном русском народном соборе.  

Именно поэтому диктаторы так заботятся о лояльности. Не потому, что им так уж сильно нравятся, как управляет государством их окружение. А потому, что, не выпуская власть за пределы своего ближнего круга, они надеются править как можно дольше.

Диктатуры питаются беспомощностью

Диктатуры не только держатся силой репрессий сверху, но и полагаются на беспомощность снизу. Они выживают, убеждая людей, что все, что им остается, — подчиняться или приспособиться. Они говорят, что история делается где-то в другом месте и кем-то другим. Каждый раз, когда обычные граждане действуют вопреки этому сценарию, диктатура слабеет.

Российская пропаганда годами изображала протестующих в Киеве, Минске, Тбилиси, Москве, Хабаровске или Шиесе не как граждан с собственными мотивами, а как марионеток внешних сил. В этой картине мира ни у кого нет настоящей политической воли. Кроме Путина. 

Государственные медиа представляли Путина человеком, способным на настоящий выбор: достаточно смелым, чтобы захватить Крым, отрицать очевидные факты и начать полномасштабную войну. Его преступления подавались как доказательство суверенной воли.

Именно поэтому Кремль так тревожится всякий раз, когда кто-то другой проявляет инициативу. Когда Владимир Зеленский отказался бежать из Киева, когда Алексей Навальный вернулся в Россию после отравления, когда основатель ЧВК «Вагнер» Евгений Пригожин повел свою частную армию на Москву.

Каждый из этих поступков на короткое время нарушал привычный покой режима. При всех глубоких моральных различиях между этими политиками они показали очевидное — ни в одной стране политический выбор не может быть монополизирован без остатка одним человеком. Каждое действие наперекор пассивности имеет значение: протест, голосование, публичная речь, отказ подчиняться заранее. Диктатор хочет, чтобы граждане поверили в собственное бессилие. В момент, когда они перестают в это верить, система теряет устойчивость.

***

Когда я закончил писать это предисловие, прошел 1615 день войны, российская Дума приняла закон, лишающий меня почти всех гражданских прав, а на сайте Министерства юстиции появилась цифровая выставка «Защита суверенитета Российского государства. История и современность», где мне приписали цитату, которую я не говорил, и выставили вместе с другими иноагентами угрозой России.

Мне не нравятся подлые и жестокие методы, которыми воспользовались герои моей книги. К сожалению, это не делает эти методы неэффективными. Напротив, они часто слишком хорошо эксплуатировают слабости тех, кто мечтает о более демократичной и свободной России: неготовность организовываться вокруг ненависти, отказ сводить реальность к лозунгам, дискомфорт перед моральным компромиссом.

Это не значит, что любая гуманистическая политика в России обречена. Это значит, что претворять ее в жизнь сложнее, чем хотелось бы.

Политикам, которые захотят прекратить цикл повторяющегося насилия в России, может быть полезно извлечь уроки из своего нынешнего поражения. Для изменений нужна настойчивость, а не редкие вспышки морального негодования. Нужна готовность признавать чувства других: способность говорить с теми, кто испытывает отчаяние и унижение, не льстя им и не обещая мгновенного величия. А их сторонникам потребуется верность — но не новому сильному лидеру, а общим принципам и друг другу. И еще — всем нам нужно будет научиться преодолевать чувство беспомощности и действовать.

Это очень трудная задача.

И одна из немногих, за которые стоит браться.