Впечатление заинтересованного наблюдателя: бодр, не по годам крепок, не дождетесь. Мысль о «разрядке напряженности» ветвится: сигнал адресован сразу нескольким разным аудиториям, это никак не обещание одной из них. Просматривается стратегия убаюкивания Запада — перед тем, как по нему ударить.
Что хотел сказать
Высокоумный «Валдайский клуб» окончательно потерял сколько-нибудь серьезных иностранных «экспертов» и переместился в Подмосковье. Валдай — святое: там гнездо; Сочи — небезопасное место, да и сверхукрепленная резиденция еще не достроена.
Но главное «валдайское» — осталось: не информировать, не царское это дело, а управлять скоростью чужих решений. На Западе читают так: российское окно возможностей закрывается к концу десятилетия — когда европейское перевооружение догонит российские мобилизационные ресурсы.
Но Путин-то хотел сказать, что первым не выдержит именно Запад: его бюджетная дисциплина, политическая воля и промышленная инерция. Отсюда и тезис об «отброшенных нормах права» —смысловая конструкция, в которой легко найти (не)легальное место всему, что последует: раз универсальных правил больше нет, не с чем сверять ни угрозу Калининграду, ни удары по европейским заводам.
И еще хотел сказать: если Трампу все можно, то нам (мне) — тем более, потому что нам (мне) и терять-то нечего.
Что сказал
Помимо обычного вранья — «мы войну не начинали, на нас напали»; «российская армия захватила 1300 кв. км территории Украины», Путин опять прошелся насчет возможности использования ядерного оружия. Некоторые серьезные эксперты, например, Евгений Савостьянов, считают, что любое усиление ядерной риторики — индикатор и символ военных неуспехов.
Сказал, что письма МИД в адрес НАТО не запугивание, а ответ на попытку запугать Москву, и в случае прямого нападения на Калининград РФ применит «все имеющиеся средства» (как бы и подразумевается ядерное оружие, но как бы и не называется). Такую недоговоренность надо читать как давно устоявшийся, постоянный инструмент принуждения российской оперативной практики. Запад давно находится под рефлексивным контролем Кремля, а для Путина стратегическая двусмысленность — не нервяк, а штатный режим работы.
Тут же он протягивает Западу свою версию оливковой ветви: напасть на Европу «ни в 2029-м, ни в 2030-м, ни в 2050-м» не планируем. Так же он врал и в 2014-м, и в 2022-м. А сегодня этот разброс попадает в планы европейских программ перевооружения, и смысл его — не обещание мира, а очередное давление: зачем тратить миллиарды, раз угрозы нет? Европейские заводы, поставляющие оружие Киеву, остаются законной военной целью. Логично?
Речь была обращена не только к Брюсселю и Вашингтону. Путин много говорил о необходимости реформировать ООН так, чтобы Азия, Африка и Латинская Америка получили больше влияния, — жест в сторону Глобального юга и БРИКС, где тезис об «отброшенном» западноцентричном порядке звучит не угрозой, а приглашением для пересмотра правил. Чтобы за собой застолбить эту тему, и страны Юга признали его приоритет (хотя они его приоритет не признают, а признают в лучшем случае китайский).
Дипломатическая прокладка в речи — поддержка идеи трехсторонней встречи с Дональдом Трампом и Си Цзиньпином на АТЭС в Шэньчжэне, готовность вернуться к диалогу по стратегическим вооружениям. Читается как жест открытости, но на деле — инструмент раскола западного единства и очередная покупка времени.
Намекнул на возврат активов компаниям вроде Nestlé «при благоприятном для Запада сценарии», но это работает (и то не очень) только как рычаг давления на западные правительства и приманка для бизнес-лобби по обе стороны границы. Чтобы активнее выступали против ужесточения санкций.
Не сказал
Путин не упомянул ни потери на фронте, ни реальные проблемы российской смертономики. Он не обозначил ни малейшей готовности отступить от требования пересмотреть европейскую архитектуру безопасности на российских условиях, которые родом из декабря 2021-го. Этот ультиматум на «Валдае» не был ни опровергнут, ни смягчен. Ни слова не сказал про снятие санкций с Алишера Усманова и Михаила Фридмана. То есть смолчал о самом важном.
И подтекст растягивания горизонтов угроз и обещаний до 2050 года следует читать как попытку в очередной раз убедить собственные элиты: кризиса преемственности нет, путинизм институционально устойчив на десятилетия вперед.
Кремль повторяет бессмысленную мантру: не бойтесь, прорвемся, все получается, мы победим. Именно эту мантру Путин и хотел сказать, и сказал, и не сказал.
