Слово «тащить» вписывается в эту идею почти идеально. Потому что российская власть снова говорит об ученых как о ресурсе, который просто оказался не в том месте. Вот есть Дальний Восток, где нужны специалисты. Вот есть специалисты. Дело за малым — осталось придумать, как переместить одно к другому.
Квартира и тюрьма
Только упущено главное — ученые уезжают не из Владивостока. Они уезжают из России.
После начала полномасштабной войны в 2022 году отток исследователей из страны резко ускорился. Андрей Ловаков, анализировавший данные Scopus, пришел к выводу, что в 2022–2024 годах Россия ежегодно теряла около 0,8% активных ученых. Особенно сильно это затронуло физику, астрономию, математику и компьютерные науки.
И вот теперь Кремль пытается лечить это квартирами и подъемными. Жилье ученым, конечно, нужно. Деньги тоже. Но они не отменяют причин, по которым люди вообще решили уехать.
Как известно, современная наука держится на международных связях. Исследователи работают с иностранными коллегами, публикуют совместные статьи, ездят на конференции, переходят между лабораториями. Именно поэтому слова Путина о привлечении ученых из числа «наших друзей» звучат особенно показательно.
Что вообще такое «дружественный ученый»? Хорошая статья из США хуже такой же статьи из Китая? Формула становится неверной из-за гражданства автора? Клетка перестает делиться, если ее изучает исследователь из «недружественной» страны?
Конечно нет. Но путинское государство все глубже переносит собственное деление мира на друзей и врагов, черное и белое туда, где без открытости вообще невозможно нормально работать.
А иногда дело уже даже не в открытости, а в базовой безопасности.
В мае Валерия Звегинцева и Владислава Галкина приговорили к 12,5 годам колонии по обвинению в госизмене. Процесс проходил в закрытом режиме. «Интерфакс» сообщал, что дело было возбуждено в связи с публикацией статьи по газовой динамике в иранском научном журнале. Еще в 2023 году сотрудники их Института теоретической и прикладной механики после арестов коллег написали фразу, которая сейчас звучит сильнее любой рекламы новых «научных долин»: «Мы просто не понимаем, как дальше делать свое дело».
Прошло три года. Ответа так и не появилось, и вряд ли в обозримом будущем он появится.
Более того, 17 сентября The Moscow Times со ссылкой на T-invariant написал о новом давлении на антивоенных и критически настроенных ученых и преподавателей: вызовах на беседы в ФСБ, непродлении контрактов и неофициальных списках «неблагонадежных». В одном из описанных случаев человеку дали понять, что подпись под антивоенным письмом может закрыть ему дорогу в крупные государственные университеты.
И рядом с этим — новенькая квартира на Дальнем Востоке. Что именно, позвольте узнать, она должна компенсировать? Риск потерять работу за политическую и антивоенную позицию? Страх перед международными контактами? Невозможность понять, какие правила будут действовать через несколько лет?
Борьба с зависимостью
Ведь научная карьера строится десятилетиями. Лаборатория не создается за срок одной федеральной программы. Исследователь должен хотя бы примерно представлять, в какой среде он будет работать завтра. В России же эта среда все сильнее зависит от политических решений, к которым сам ученый отношения не имеет.
Но Путин довольно ясно объяснил, зачем государству понадобились эти люди. Дальний Восток должен стать пространством «смелой инженерной мысли», где разработки быстрее доходят до практического применения. Среди приоритетов — беспилотники, робототехника и искусственный интеллект.
В 2026 году читать этот список как обычную инновационную программу невозможно.
Россия почти пять лет ведет полномасштабную войну против Украины. Беспилотники давно стали одним из ее основных инструментов. Российские удары разрушают украинские города и убивают людей. Поэтому государственный интерес к ускоренному развитию беспилотных систем уже совсем невозможно отделить от войны и представить в другом, более человечном, виде.
То же самое с «технологическим суверенитетом». Сначала Кремль начал войну, получил санкции и ускорил изоляцию страны от огромной части мировых технологий. Теперь вдруг стали нужны специалисты, которые должны эту зависимость преодолеть. Политические решения принимает власть, а исправлять их технологические последствия предлагается ученым.
Нет доступа к оборудованию — разработайте свое. Не хватает компонентов — в чем, собственно, проблема? Импортозаместите. Нужны беспилотники — ускорьте внедрение. Не хватает специалистов — будем «тащить».
После этого чиновничья формулировка уже совсем не выглядит случайной.
Ученый в этой системе нужен прежде всего как носитель полезного навыка. Его знания должны помочь государству решить конкретную задачу. Если он находится не там — переместить. Если уехал — вернуть. Если возвращаться не хочет — повысить цену предложения — и тащить, тащить, тащить.
Наука, однако, плохо работает как государственный подряд.
Фундаментальное исследование может годами не давать ничего, что можно показать в отчете, а потом стать основой лекарства или технологии. Научное открытие нельзя заказать к нужной дате, торжественно получить к следующему Восточному экономическому форуму и хвастаться перед коллегами из «дружественных стран».
Наука в загоне
Еще хуже наука уживается с политической системой, которая требует лояльности. Работа исследователя начинается с сомнения. Нужно проверять чужие утверждения, спорить с авторитетами, доказывать, что общепринятая версия может быть неверной. Для государства, которое все меньше терпит независимые институты, это неудобный способ мышления.
Чем дольше идет война и чем сильнее Россия изолируется, тем больше государству нужны хорошие ученые. Без них не будет ни импортозамещения, ни современной электроники, ни искусственного интеллекта, ни тех же беспилотников.
Но одновременно Кремль делает среду, без которой хорошая наука невозможна, все менее свободной. От исследователя ждут результатов мирового уровня, хотя сам мир все настойчивее делят на «дружественный» и «недружественный», международные контакты становятся поводом для подозрений, а политическая самостоятельность вполне может стоить работы и свободы. Получается довольно странное требование: мыслить независимо, но только в пределах, которые устанавливает государство.
Дальний Восток здесь ни в чем не виноват. Там нужны сильные университеты, хорошие лаборатории, нормальные зарплаты и жилье.
Только вот российская наука теряет людей не потому, что они не хотят ничего слышать о Владивостоке.
Она теряет их в стране, где война стала центральным проектом, нелояльность может стоить карьеры и свободы, международные связи все чаще воспринимаются как риск, а ученый нужен государству прежде всего тогда, когда способен дать ему нужную технологию — для импортозамещения, технологической изоляции, беспилотных систем (то есть разрушений и убийств) и других кровавых задач воюющей страны.
Теперь этой системе снова понадобились исследователи. И слово «тащить» здесь звучит почти символично: государство сначала создает условия, из которых ученые уезжают, а потом пытается вернуть их туда, где их знания снова понадобились власти.
Только сильную науку нельзя загнать в нужное место указом. И уж точно нельзя сначала лишить ее свободы, засунуть в удушающие условия, а потом попытаться компенсировать это квартирой и приемлемой зарплатой.
