Со стороны выглядит так, будто Лай больно дернул за хвост китайского дракона, но на самом деле смысл его послания Пекину скорее успокаивающий: Тайваню не нужно провозглашать независимость, он уже суверенное государство; никто никуда не бежит, сохраняем статус-кво.
Настоящим вызовом был бы призыв отказаться от названия Китайская Республика в пользу Республики Тайвань и тем самым юридически торпедировать тезис о существовании «одного Китая в двух лицах». Вот это была бы пощечина! А произнесенные слова выглядят реверансом Си Цзиньпину, дополненным лингвистическим поклоном тайваньскому национализму.
Эта запутанная «чайная церемония» в полной мере отражает противоречия в самосознании современных тайваньцев: если бы у отдельных наций были профили в соцсетях, то тайваньская, несомненно, выбрала бы статус «все сложно».
Остров с японским привкусом
Китайцы en masse появились на Тайване только в XVII веке, когда островом владела Голландская Ост-Индская компания. До того его населяли австронезийские народы. Когда число китайских переселенцев выросло до 30 тысяч, пират Чжэн Чэнгун (он же Коксинга) изгнал голландцев и стал первым китайцем, правившим Тайванем и боровшимся с маньчжурской династией Цин, захватившей Китай в 1644 году.
Цинская империя завоевала остров в 1684 году, но полноценной китайской провинцией сделала лишь в 1887-м, а уже в 1895 году, после проигранной войны, передала его японцам. Японское правление продолжалось полвека и преобразило остров. Как всякие колонизаторы, японцы считали тайваньцев людьми второго сорта, но они же превратили Тайвань в «витрину» японского империализма, создав государственную систему школьного образования, университеты, больницы, заводы, железные дороги, электростанции.
Именно тогда в самосознание тайваньцев были посажены ростки идеи двойной идентичности: будучи китайцами в культурном смысле, они не без гордости считали себя подданными Японской империи и активно воевали за нее в годы Второй мировой.
Интересно, что еще в 1935 году Китайская компартия поддерживала независимость Тайваня, а вплоть до 1943-го упоминала тайваньцев наряду с другими иностранными народами. А вот глава Гоминьдана Чан Кайши давно лелеял мысль о возвращении острова «в родную гавань». И в 1943-м на Каирской конференции добился от США и Британии обещания передать ему Тайвань после поражения Японии.
В сентябре 1945 года здесь высадились китайские войска.
Как тайваньцев делали «настоящими китайцами»
Если поначалу жители острова и воспринимали происходящее как освобождение, то разочарование наступило очень быстро. Коррупция и некомпетентность тогдашней чанкайшисткой администрации были притчей во языцех. Тайваньцы, испытав на себе прелести инфляции и безработицы, стали вспоминать о японских временах как о потерянном золотом веке.
В феврале 1947 года полицейские избили в Тайбэе торговку контрабандными сигаретами, что стало триггером беспорядков, в ходе подавления которых погибло, по разным данным, от 10 до 25 тысяч тайваньцев. Эти события, известные как «инцидент 228» (то есть начавшиеся 28 февраля), стали важнейшим элементом в мозаике тайваньской индентичности.
А через два года произошло то, что наиболее радикальные тайваньцы называют «повторной колонизацией». Гоминьдан проиграл гражданскую войну в Китае, остатки его армии и многочисленные беженцы с материка хлынули на Тайвань; всего сюда прибыло около двух миллионов человек — свыше трети тогдашнего населения острова. С тех пор китайцев, чьи предки переселились сюда из южных провинций Китая в XVII-XIX вв., стали называть бэньшэнжэнь — «людей данной провинции», а прибывшие после 1945 года стали вайшэнжэнь — «людьми из внешних провинций».
Вайшэнжэнь оказались меньшинством, но именно они контролировали силовые структуры, госаппарат, СМИ. Беженцы восстанавливали старые социальные сети, организуя землячества и предпочитая общаться в своей среде, словно пытаясь построить на острове маленькие кусочки материкового Китая. Тайвань считался временным убежищем, Гоминьдан вплоть до 1970-х всерьез собирался вернуться в Китай и свергнуть «узурпаторский» режим Мао.
Именно поэтому Чан Кайши всеми силами пытался превратить Тайвань в «маленький Китай», а тайваньцев — в настоящих, патентованных китайцев. А между тем в 1945 году местные жители говорили на тайваньском хоккиене или хакка, мало кто владел классическим мандаринским. Причем хоккиен — это не просто диалект мандаринского, они разошлись очень давно; мандаринский относится к северной группе китайских языков, хоккиен и хакка — к южной группе минь. Это как русский и восточноевропейские славянские языки — родство есть, понимания без изучения практически нет.
Гоминьдан, разумеется, объявил мандаринский единственным государственным языком; его использование стало обязательным в школах, госучреждениях, прессе. Образование было сконцентрировано на воспитании китайских патриотов, в учебнике 1970-х годов ребенок читал: «Я китаец. Мои корни — в Китае. Больше всего я люблю Китай. Наш китайский язык — мой любимый. Наши китайские горы и реки — самые любимые для меня пейзажи. Как тепло в нашей китайской семье!»
Недовольные подвергались репрессиям, благо Чан Кайши сразу ввел на острове военное положение, длившееся 38 лет. Но чем настойчивее государство пыталось превратить тайваньцев в «настоящих китайцев», тем сильнее те сознавали себя «особыми китайцами» — бэньшэнжэнь.
Демократия как машина создания нации
К началу 1980-х Гоминьдан оказался в сложной ситуации. Движение за гражданские права набирало обороты и приобретало отчетливо этнический «тайваньский» оттенок. Дальновидные люди в руководстве партии понимали, что, если политическое противостояние срезонирует с национальным, то Пекину будет куда легче прибрать остров к рукам, ибо «дом, разделенный в себе, не устоит» — истина, очевидная не только христианам. К тому же сам Гоминьдан тайванизировался естественным путем, к 1986 году 66% его членов были тайваньцами.
В 1987 году военное положение отменили, а в 1988-м президентом стал Ли Дэнхуэй — первый уроженец Тайваня во главе Китайской Республики. В 1996 году он же стал первым президентом, избранным всенародным голосованием. Демократизация 1990-х привела к закономерному результату: до сих пор государство внушало населению, кем оно является; теперь население получило возможность сообщить об этом государству. Колоссальная заслуга Ли в том, что он не препятствовал, а напротив — возглавил процесс тайванизации, переведя его в новое русло.
Пока прибывшая с материка элита тщилась превратить Тайвань в кусочек «прекрасного Китая будущего», ощущение несправедливости, память об «инциденте 228», многолетнее унижение родного языка превращали тайваньскую идентичность в форму сопротивления Гоминьдану.
При Ли произошел принципиальный поворот: сопротивление Гоминьдану стало превращаться в сопротивление Китаю.
Современная тайваньская нация возникла не просто из древней обособленности Тайваня от Китая, она была политически сконструирована в процессе демократизации и противостояния с КНР. По мере того как материковый Китай усиливался в военном отношении, тайванизация превращалась в форму «духовной обороны» (термин, применявшийся в Швейцарии 1930-х, противостоящей идеологической агрессии Третьего рейха). И именно при Ли Дэнхуэе государство, десятилетиями служившее инструментом китайского национализма, начало работать в противоположном направлении. Был «тайванизирован» госаппарат, переписаны школьные учебники, в школах начали поощрять использование местных языков.
Менялись и символы. Почтовую службу China Post переименовали в Taiwan Post, в вопросах латинской транскрипции китайских названий Тайвань подчеркивал собственные стандарты.
Ли разработал концепцию «нового тайваньца»: неважно, когда твои предки приехали на остров, все, кто живет на этой земле и идентифицирует себя с Тайванем, — тайваньцы и хозяева Тайваня. Он предложил гражданский национализм вместо этнического, понимая, что тайваньскую нацию невозможно построить по формуле «настоящий тайванец говорит на хоккиене». Это исключило бы из нее миллионы потомков тех, кто прибыл на остров с Гоминьданом.
«Старые гоминьдановцы» обвиняли Ли в «декитаизации» острова, не понимая, что он хочет спасти Гоминьдан в исторической перспективе, перехватив часть этнической повестки у ведущей оппозиционной силы страны — Демократической прогрессивной партии (ДПП). И на дистанции ему это удалось, несмотря на то, что в 2000 году Гоминьдан впервые потерял президентскую власть — главой государства стал кандидат ДПП Чэнь Шуйбянь.
При нем тайванизация стала более демонстративной. Историческая политика представляла прошлое острова как 400-летнюю освободительную борьбу, и даже Коксинга, который вообще-то сражался с манчьжурами именно за китайскую династию Мин, стал героем сопротивления внешнему господству. Чэнь добавил слово «Тайвань» в паспорт Китайской Республики, обсуждалась ликвидация Национального совета по объединению. В ответ Пекин принял Закон о противодействии расколу государства, допускающий применение «немирных средств», если Тайвань провозгласит независимость.
Впрочем, прыть Чэня стала уже раздражать и Вашингтон: администрации Буша, плотно увязшей в Ираке и Афганистане, было совершенно ни к чему еще и обострение в Тайваньском проливе. Поэтому вопрос о формальной независимости острова так и остался гипотетическим. Но в плане национального строительства эпоха Ли-Чэня дала поразительные результаты.
В 1989 году 52% жителей Тайваня называли себя китайцами, 26% — одновременно китайцами и тайваньцами и лишь 16% — только тайваньцами. К 2014 году уже более 60% называли себя тайваньцами, а доля исключительно китайской идентичности сократилась до 4%.
Эти цифры требуют важной оговорки. Изменился прежде всего политический, но необязательно этнический компонент идентичности. Дело в том, что в слове zhongguoren — «китаец» — иероглиф guo означает «государство» (а все слово в дословном переводе — человек Срединного государства). Этот термин может обозначать как человека китайской культуры, так и человека, принадлежащего к Китаю как политическому организму. А поскольку Китайская Народная Республика приложила массу усилий, чтобы монополизировать само название «Китай», вытеснив Китайскую Республику на периферию международной системы отношений, то в сознании тайваньцев zhongguoren стал означать гражданина КНР, а не этнического китайца.
Так сколько же чисто тайваньского, а сколько истинно китайского в идентичности современного тайваньца? 2010-е годы дали довольно четкий ответ на этот вопрос.
Попытка «вернуть Тайвань» экономикой
В 1990-е и начале 2000-х Тайваньский пролив неоднократно становился ареной острых кризисов, однако затем Пекин заметно снизил накал риторики, что ослабило страх тайваньцев перед сближением с материком и сыграло на руку кандидату от Гоминьдана Ма Инцзю, победившему на президентских выборах 2008 года. Он пришел к власти под лозунгом «трех нет»: нет объединению, нет независимости, нет войне.
Начался период беспрецедентного сближения КНР и Тайваня. Были сняты все ограничения на экономическое сотрудничество, установлено прямое воздушное и морское сообщение, к 2011 году Тайвань инвестировал в материковый Китай $108 млрд, китайский рынок поглощал почти 40% тайваньского экспорта — ни один другой и близко не приближался к этому показателю. Обеспечив себе второй срок на выборах 2012 года, Ма даже запустил осторожную кампанию «рекитаизации» (например, обратно переименовал почтовую службу в ChinaPost).
Но расчет Пекина на то, что экономическая интеграция постепенно превратится в более тесное политическое сближение, не сработал. Чем теснее становились связи Тайваня с Китаем, тем заметнее становились различия между ними. Жители острова получили возможность непосредственно сравнить два берега пролива: на одном все более конкурентная демократия, свободная пресса и сменяемость власти; на другом однопартийное государство со всеми его экономическими прелестями, но и политическими ограничениями. Тайвань и КНР демонстрировали два совершенно разных социальных опыта, а этот разный опыт создавал разные идентичности.
В марте 2014-го Ма Инцзю попытался провести через парламент уже подписанное Соглашение о торговле услугами с Китаем. Тайваньцы восприняли его как попытку экономического закабаления острова, которое позволило бы Пекину получить мощные политические рычаги влияния. Массовые протесты вылились в «Движение подсолнухов», студенты захватили здание парламента, удерживая его 23 дня и сорвав ратификацию.
Трудно не увидеть тут черты сходства с украинским Майданом 2014 года, но на этом оно и заканчивается. Ма досидел на посту президента до 2016 года, когда его сменила представительница ДПП Цай Инвэнь. Логично было бы предположить, что она выиграла выборы под лозунгом полной независимости Тайваня от Китая, но в Восточной Азии эта логика не работает. Напротив, именно на выборы 2012 года Цай шла с максимально антикитайской повесткой — и проиграла умеренному Ма. В 2016 году она резко смягчила риторику — и триумфально выиграла, а ДПП к тому же завоевала 68 из 113 мест в парламенте.
Объяснение этому феномену очень простое: тайваньцы считают себя отдельной политической нацией, но это не значит, что они готовы пожертвовать ради символического оформления этой идентичности миром, благосостоянием и собственной жизнью. Все прекрасно понимают, что формальное объявление независимости одновременно станет объявлением войны КНР — во всяком случае, именно так это будет воспринято в Пекине. В 2010-х самым популярным ответом на вопрос о будущем Тайваня из трех — объединение с КНР, полная независимость или сохранение статус-кво — стал последний вариант. В 2021 году его выбрали 87% респондентов, полную независимость поддержали 5,6%, объединение — 1,5%.
Иногда тайваньскую политику сводят до примитивного противостояния «Гоминьдан за объединение, ДПП за независимость» — но нет ничего более далекого от реальности. На самом деле обе главные партии Тайваня стараются доказывать, что именно они способны наилучшим образом сохранить статус-кво. Политик же, требующий объединения или немедленного провозглашения независимости, совершает электоральное самоубийство.
Это хорошо видно по нынешнему составу парламента, где у президентской ДПП 51 депутатский мандат, у Гоминьдана и связанных с ним независимых — 54, а еще 8 у Тайваньской народной партии, чье кредо «Суверенитет Тайваня, мир через пролив» — является инвариантом статус-кво.
В 1993 году часть представителей материковых элит, недовольная политикой «декитаизации», вышла из Гоминьдана и создала Новую партию. Она открыто отстаивает принцип «одного Китая» и мирное объединение с материком — и закономерно получила на последних выборах аж 0,29% голосов. Ее оппоненты с другого фланга, выступающие за немедленную независимость, — 0,69%.
Вот так причудливо выражает себя в политике тайваньский национализм.
Восточная Азия — это не Восточная Европа
Показательный факт: в тайваньском учебнике истории для 2 класса тысячелетняя история Древнего Китая уложилась в 4 страницы; а 50-летнему периоду японского правления посвящено 50 страниц — и все они расхваливают Японию, называя ее «страной-матерью». Согласно проведенному в 2021 году опросу, 46% тайваньцев считают, что Япония — самая близкая им страна, и только 15% сказали то же самое про Китай.
Люди, знакомые с реалиями нациостроительства в Восточной Европе, на этом месте воскликнут: ясно, дальше мы знаем — все обучение, конечно же, давно переведено на хоккиен, а мандаринский активно вытесняется из всех сфер жизни. Ничего подобного! Тут вам не Европа. Тайваньцы отнюдь не собираются отказываться от мандаринского. Перепись 2020 года дает такую картину основного используемого языка общения: в возрасте 15–34 года — 89-84% говорят на мандаринском; 55–64 года — уже поровну, и только в категории 65+ доминирует хоккиен — 66%.
Число людей, говорящих на хоккиене, уменьшается. Именно поэтому государство проводит специальную политику его сохранения, но ни в коем случае не ограничивая употребление мандаринского. Статистика показывает, что усиление тайваньской идентичности не приводит автоматически к восстановлению хоккиена в семьях, уже перешедших на мандаринский. Мандаринский, когда-то навязанный острову авторитарным режимом Гоминьдана, давно перестал быть для молодых тайваньцев доказательством принадлежности к Китаю — так же, как английский язык не делает ирландца англичанином. Поэтому выступление Лая на хоккиене — ритуальный жест в сторону символической независимости, а отнюдь не провозглашение «антимандаринского» курса.
Более того, в некоторых отношениях традиционная китайская культура сохранилась на Тайване лучше, чем в самой КНР. Остров избежал Культурной революции и маоистского наступления на конфуцианство; здесь по-прежнему используют традиционные, а не упрощенные иероглифы; в ходу народные китайские религии.
Понятно, что это приводит в негодование некоторых радикальных проповедников «тайваньского национализма». «Тайваньская интеллигенция уже сконструировала тайваньский национализм и перешла к его воплощению в жизнь, а народные массы как будто топчутся в нерешительности и спрашивают себя, чем национализм может помочь им», — пишет один их них, профессор Ши Чжэнфэн.
На это ему отвечают, что тайваньскую нацию создала не только история и язык — ее создал отдельный политический опыт. Кредо современного тайваньца можно сформулировать так: мы говорим по-китайски, читаем китайские иероглифы, наследуем огромную часть китайской культуры — но мы не Китай, потому что живем иначе. Но глупо отказываться от языка, на котором говорит каждый седьмой житель Земли.
В Пекине отнюдь не обманываются успехами «мандаринизации» Тайваня, там очень хорошо понимают, что отказ тайваньцев идентифицировать себя как китайцев — стратегическая угроза. Некоторые китайские исследователи даже предупреждают, что время работает против объединения: если процесс формирования отдельной идентичности продолжится, однажды объединять будет уже некого.
Тем временем изменилась и пропорция сил. В 1990 году ВВП КНР превышал тайваньский лишь в 2,4 раза, сейчас в 21 раз. Китай стал крупнейшим торговым партнером Тайваня, тогда как сам Тайвань в торговле Китая занимает гораздо более скромное место. Военная асимметрия еще сильнее. Все это создает для Тайваня ощущение нарастающей угрозы, но одновременно заставляет жителей острова воспринимать КНР не как историческую родину, а как источник внешней опасности. А это, в свою очередь, один из древнейших механизмов национальной консолидации.
В августе 2026 года эта логика приобрела почти физическое выражение: на Тайване развернулись крупные учения, в ходе которых государство тренировало уже не только солдат, а все общество. Эвакуация руководства, подземные госпитали, специальное замедление мобильной связи — все это постепенно приучает миллионы людей мыслить себя участниками возможной войны за сохранение независимости Тайваня.
Эксперимент продолжается
Тайвань представляет собой почти лабораторный эксперимент по созданию современной нации. Сначала на острове возникло государство, считавшее себя осколком огромной страны и мечтавшее вернуть потерянную территорию. Оно принесло с собой флаг, конституцию, армию, национальную мифологию, язык и воспоминание о «настоящей родине за морем».
Потом оказалось, что осколок способен жить самостоятельно. Затем на нем появилась демократия. Демократия передала государство людям, живущим не на воображаемом материке, а на реальном острове. Поколения сменились, Китайская Республика сохранилась, но слово «Китайская» в ее названии постепенно перестало означать то, что вкладывал в него Чан Кайши и его соратники.
Жаль, что история не дала провести такой эксперимент России, хотя крохотный шанс на это был. В 1808 году в ходе последней войны со Швеций русский десант занял остров Готланд. Если бы он по мирному договору остался в составе Российской империи, то легко представить, как в 1920 году на него эвакуируются остатки белогвардейских армий и создают «Русский Тайвань». С двуглавым орлом, старой орфографией с ятями и ерами, иным видением истории. И, вполне возможно, нацией, которая однажды объяснила бы жителям «материковой России», что культурно мы, конечно, русские, причем куда более русские, чем некоторые, — но политически уже совершенно другой народ.
Но Готланд как был быстро и бескровно захвачен, так же быстро и был сдан. Эксперимент на российском материале не состоялся, так что остается наблюдать, чем закончится китайский: сумеет ли возникшая на наших глазах тайваньская политическая нация сохранить государство, которое когда-то создавалось совсем для другой нации и с другой целью.
