Колезев — один из немногих публицистов, чье мнение я ценю. Но он, как и все, увез в эмиграцию багаж привычек и дефиниций, которые имели ценность в России, поскольку оплачивали привычное существование. Почему же это, собственно, — «псевдопатриотической»? Никакой не псевдо-, не ложной, не мнимой: абсолютно патриотической пропагандой и засрали. Типичная история. Петенька Ростов с его верою в Бога, царя и Отечество.
Фрезеровка профессора
Привычка редуцировать, упрощать собирательные понятия, накрывая ими, как одеялом, своих и изгоняя на мороз чужих (попутно совершая манипуляцию по превращению нейтрального описательного термина в пламенеющий эпитет) — настолько русско-советская, что даже неудобно и говорить. Варение в собственном соку поднимает наверх семантические пузыри типа «интеллигенции», со всеми былыми побоищами за право (или за отказ в праве) интеллигенцией называться.
Странный для Запада спор: можно ли считать интеллигентом фрезеровщика, читающего Пушкина, — и отказать в этом звании профессору-стукачу? Ведь профессор все равно работает мозгами, а фрезеровщик — руками. Причем рабочий, любитель белозубых стишков, может быть бракоделом, а профессор-гад — знатоком своей темы. Злодейство и талант в жизни вполне сочетаются, и если и ставить перед собой интеллектуальную задачу, то, например, выяснить, в каких именно сферах злодейство губит талант, а в каких нет.
Это было бы проще, существуй в России вместо «интеллигента» понятие «интеллектуал». Оно и правда существует, но опять же как качественное, оценочное. И если я напишу, что мы с Колезевым — публичные интеллектуалы, то получу трамвайный вой: «Да какой ты, мля, интеллектуал!» И сто лет потом объясняй, что это определение собирает под свою крышу всех, у кого мозг — рабочий инструмент. И качество владения этим инструментом никак не влияет на право внутри домика находиться.
В этом суть моей конкретной претензии к публичному интеллектуалу Колезеву. То есть не (только) в том, что употребление префикса «псевдо-» часто маркирует либо пропаганду, либо смертельно опасный (для публичного интеллектуала) крен в сторону пропагандистского языка. В знаменитом «Языке Третьего рейха» филолог Виктор Клемперер подробно разбирает функцию «иронических кавычек» (означающих все то же «псевдо») в языке нацизма: «у Гитлера и Геббельса — слово „гуманизм“ всегда употребляется с ироническими кавычками». И об этом неплохо помнить, и языковую гигиену соблюдать.
Но все же главная моя претензия — в редукции, упрощении (и опошлении) такого интересного абстрактного понятия, как патриотизм, посредством деления патриотов на «своих» и «чужих», на «истинных» или «ложных».
Истинная любовь патриарха
Мне, абсолютнейшему космополиту, патриотизм напоминает триппер или религиозность, которые не бывают «настоящими» или «ненастоящими» в зависимости от отношения к их носителю. А когда веру в Бога начинали делить на истинную и еретическую, это приводило к Тридцатилетней войне между католиками и протестантами, которая, к слову, для Европы оказалась едва ли не большей чумой, чем чума. Эта война навсегда уничтожила, например, богатство и мировое влияние Аугсбурга, где я пишу этот текст. Зато теперь здесь стоят стена к стене католические и протестантские церкви под одинаковыми именами.
Мне патриотизм как явление интересен. Хотя бы потому, современный национальный патриотизм — важный продукт Нового времени, ставший инструментом объединения нации и создания национальных государств. Первыми патриотами нового типа, расширившими сферу своей любви за пределы семьи, коммуны и религиозной общины, были буржуа и богатеющие горожане, которым средневековые городские стены начинали жать в плечах. Объединенная Италия как национальное государство родилась в 1861-м, Германия — в 1871-м. А вот если бы веком ранее Иоганна Себастьяна Баха спросили, является ли он немецким патриотом, он вряд ли бы понял вопрос. Он был протестантом, музыкантом и саксонцем.
Патриотизм — это любовь, резко расширившая круг любви, то есть, в секуляризированном варианте, повторявшая экспансионистскую религиозную модель общественного устройства. И, как любая любовь, патриотизм способен сдвигать горы: в том числе и на территориях чужого патриотизма. Путин, осуществляющий – в своих глазах – по отношению к Украине ту же миссию, что и Гитлер по отношению к Австрии (государственного объединения на основании общих Blut und Boden, крови и почвы) — несомненный и однозначный патриот. Как и Гитлер.
Не надо отказывать любви в статусе любви. Любая любовь — настоящая, будь то любовь к человеку, стране или Богу. И отказать патриарху Кириллу (Гундяеву) в вере в Бога на основании того, что он поддерживает войну, — значит совершить интеллектуальную подмену посредством редукции. Так что это у меня к Колезеву вопрос: отчего это он считает, что Родину любят только те, кто противоположен Путину и Гундяеву? Только потому, что они мечтают не о покорении Украины, а о прекрасной мирной России будущего?
Я, например, не уверен, что прекрасная Россия — вообще оптимальная модель для сегодняшних обладателей паспортов РФ. Ведь из того, что национальные государства, основанные на патриотической идее, не всегда существовали, следует, как минимум, обоснованное сомнение в том, что они всегда будут существовать. Тех условий, которые их породили, больше нет. Возможно, для экономики будущего — роботизированного и оцифрованного свободного времени — больше подходят вненациональные или наднациональные общественные устройства. Для меня показательно то, что о таких устройствах параллельно думали и политик Дмитрий Гудков (идея Global Russian), и писатель Олег Радзинский (в романе «Покаянные дни» Павел Горский строит виртуальное государство), и идеолог «темного просвещения» с его идеей государств-корпораций Кёртис Ярвин.
Очень может быть, что внетерриториальные (или условно-территориальные) социальные общности будущего, основанные на любви не к территории или языку, а к идеям или стилям жизни, допускающие множественность и смену «гражданств» — это то, до чего многие из российских политических и профессиональных эмигрантов доживут. И мне кажется, думать в этом направлении куда продуктивнее, чем драться за право определять «прекрасную Россию будущего», населенную «правильными» миролюбивыми патриотами.
Молчу уж о том, что патриотизм в эпоху популистских антимигрантских настроений — типичный чемодан без ручки. А, скажем, мне, чтобы сделать ноги из Германии, жителем которой (но не патриотом) я являюсь, — при приходе к власти фашо из AfD потребуется чемодан непременно с ручкой.
И, разумеется, на колесиках.
