Однако при изложении тех же фактов для внешней по отношению к России аудитории систематически не учитывается два важных аспекта.
Первый. У российской публики с одной стороны, и украинской или западной — с другой, разные причины интересоваться будущим российской экономики. Используя образ известного анекдота, россиянам интересно, придется ли завтра сыну меньше есть, а украинцам — когда «папа» станет меньше пить. Во многих случаях реальный факт сокращения рациона «сына» с рациональной точки зрения должен не радовать, а пугать западную или украинскую аудиторию. Ибо именно это сокращение прямым образом обеспечивает «папу» дополнительными ресурсами (примеры ниже).
Но большинство публикаций о скором крахе российской экономики строятся вокруг смакования отдельных фактов ухудшения жизни простых россиян или сокращения гражданских производств. Редко кто задумывается, как такого рода ухудшение может повлиять на способность Путина вести войну и каким будет подобное влияние по вектору.
Второй. Если вы живете в России, то любые негативные тенденции в российской экономике для вас становятся рисками. Знание о рисках всегда полезно. Оно помогает подготовиться к последствиям их реализации и выбрать оптимальную стратегию поведения. Если вы живете вне России, особенно в Украине, и надежда на экономический кризис в России — важный фактор ваших планов и надежд, то риск для вас — что кризиса вдруг не случится. И вам полезна информация о факторах, такой риск увеличивающих.
В мирное время в большинстве стран существует сходный канон экономической публицистики и заявлений официальных лиц, отвечающих за экономическую политику. Этот канон традиционно уделяет большее внимание экономическим рискам, нежели описанию оптимистических перспектив.
Как человек регулярно читающий российскую деловую прессу вроде «Коммерсанта» или «Ведомостей» и заявления Набиуллиной с Силуановым, я вижу, что этот канон внутри России с началом войны практически не изменился. Понятно, что нельзя критиковать лично Путина или подробно описывать военные издержки. По некоторым неудобным направлениям перестали публиковать статистику.
Но при описании экономических проблем или тревожных тенденций публичная дискуссия в России практически ничем не отличается от довоенной. Как и ранее, часты ситуации, когда лоббисты или отдельные ведомства, по субъективным причинам недовольные готовящимся экономическим решением правительства, организуют публикации, которые сознательно и сильно преувеличивают негативные последствия такого решения или преувеличивают отдельные существующие негативные тенденции, чтобы добиться от правительства выгодного им другого решения.
Российское деловое и профессиональное сообщество сохраняет вполне здравую коммуникацию о происходящем в экономике, получает полезную для оценки собственных рисков информацию.
В западной прессе, не говоря уже про украинскую, при обсуждении российской экономики практически отсутствуют статьи и выступления, которые бы подробно рассказывали о рисках для читателей, то есть о позитивных тенденциях в российской экономике. Никто подробно не разбирает, какие меры принимает российское правительство для купирования негативных тенденций, какие новые механизмы стабилизации уже работают и т. д.
Любое разумное планирование предполагает анализ рисков. План, учитывающий лишь предположения, «как нам может повезти», — заведомая авантюра. Но почти вся дискуссия о российской экономике за пределами России представляет собой подобный план, составители которого увлеченно обсуждают вероятность выиграть в лотерею.
Российская деловая пресса дает читателям полезную информацию об их рисках, а западная и украинская — информацию о чужих рисках, практически не сообщая о рисках, связанных с российской экономикой. Например, почему экономические проблемы могут не сказаться на способности России вести войну.
Для адекватного восприятия рисков при обсуждении российской экономики за пределами России привычный канон экономической аналитики разумно было бы зеркально перевернуть. Но ни журналисты, ни публика к этому не готовы.
В этом тексте я буду не столько обсуждать реальность отдельных негативных тенденций в российской экономике, сколько сделаю акцент на тех показателях и ходах правительства, на которые разумно было бы обращать внимание западной и украинской публике при оценке собственных рисков.
1. Угрожает ли «алкоголизму папы» «голодание сына»?
Даже если предположить гораздо более динамичное ухудшение экономической ситуации в России, чем было бы разумно ожидать, мне лично искренне непонятно, как такое ухудшение может в обозримой перспективе конвертироваться в ограничение возможностей режима продолжать войну.
В мире экономической рациональности власти вели бы учет экономических издержек при принятии внешнеполитических решений. Но минимум с 2014 года Путин демонстрирует, что риск роста издержек не ограничивают его во внешнеполитических авантюрах. Если бы он думал об издержках, то не начал бы войну, а еще несколько лет боевых действий вряд ли нанесут российской экономике больший ущерб, нежели то, что она была начата. Один только арест резервов ЦБ равен двум годам всех военных расходов, а есть еще санкции и другие ограничения. Странно ожидать, что, однажды понеся такие потери, Путин напугается куда меньших издержек и откажется от одному ему понятных целей.
Значит, надежда на «экономический коллапс» должна строиться на критических издержках, которые вынудят Путина остановить войну своим прямым действием, а не через желание Путина снизить не угрожающие стабильности системы экономические потери. Я смог придумать только два варианта. Либо недовольство населения невзгодами приведет к смене или хотя бы испугу режима, либо экономика России потеряет физическую способность производить военную продукцию и нанимать солдат, как Германия в конце 1944 года.
В вышедшем полгода назад докладе «Долгий застой диктатора» мы с коллегами подробно объясняли, почему на горизонте ближайших нескольких лет мы не видим рациональных причин ожидать серьезного кризиса российской экономики. Доклад предрекал России долгосрочную стагнацию, и никакие из наблюдаемых сегодня экономических явлений не меняют наших прогнозов.
Но допустим, что мы (а заодно МВФ и Всемирный банк) слишком оптимистичны в отношении российской экономики. Допустим, ВВП России в 2026 не вырастет ни на 1%, как прогнозирует Всемирный банк, ни на 0,8%, как прогнозирует МВФ, а сократится на 0,8%, что я могу представить, или даже на 2,8%, чего я себе представить не могу.
Что от этого изменится? В 2009 ВВП РФ падал на 8% и как-то режим это пережил. Ну, допустим, за следующие пять лет войны экономика не вырастет на 5%, как от нее следует ожидать, исходя из доступных данных, или пусть даже сократится на 15%, как за один 1992 год. Что изменится? Как это повлияет на способности Путина продолжать эту войну?
Допустим, реальные доходы населения вместо ожидаемого роста на 2-3% за 2026 год снизятся на 5%. Тогда доходам нужно еще 5 лет снижаться столь же быстро, чтобы всего лишь вернуться к довоенному уровню. Вроде до войны бунтов не наблюдалось? Неужели те люди, кто с гордостью рассказывают о невозможности сломить украинцев отсутствующим в мороз отоплением, действительно думают, что почти ничем не отличающееся постсоветское население по другую сторону фронта будет реагировать на значительно меньшие материальные потери иным образом?
Предположим, инфляция в 2026 году будет не 5%, а 15% или даже 25%. Кто-то всерьез считает, что пережившие гиперинфляционные 1990-е российские обыватели пойдут протестовать, не боясь дубинок и срока?
Некоторые реальные экономические проблемы населения и вовсе увеличивают, а не снижают возможности ведения войны. Если, паче чаяния, безработица вдруг начнет расти, то это лишь снизит затраты властей на армию и ВПК. Любое сокращение производства в гражданской продукции — прямое высвобождение рабочей силы и материальных ресурсов в пользу военного производства. Да и в принципе любое ухудшение экономической ситуации лишь увеличит число людей, готовых пойти на фронт или в ВПК за деньги. И тем за меньшие деньги, чем хуже ситуация.
Яркий пример того, как одно и то же явление предстает в разном свете, дает унификация НДС, разоряющая множество малых бизнесов, которые платили в бюджет копейки и занимали заметную часть рабочей силы с производительностью труда сильно ниже средней по экономике. Мне понятна логика подобного решения российского правительства, мне понятно возмущение живущих в России людей, но когда извне России повышение НДС преподносят как признак скорого коллапса — это пример ошибочной трактовки. Повышение НДС — эффективный пример перераспределения ресурсов от «еды сына» к «питию папы». И тем, кого «папа» завтра может убить в пьяном угаре, разумнее огорчаться, а не радоваться такому сокращению рациона «сына».
Точно так же не стоит связывать возможности Путина вести войну со снижением уровня жизни населения. Стагнация доходов граждан более вероятна, чем резкий спад, но даже если бы ухудшение было радикальным, что бы это изменило? Конвертации ухудшения материального положения населения в смену власти или изменение ее внешней политики пока не просматриваются.
Физическая невозможность производить необходимые вооружения еще менее реалистична. Весь ВПК России — всего около 3% российского ВВП, военные расходы — около 7%. Перераспределение в этот сектор денег и ресурсов — снова история о недовольстве населения, от потребления которого эти ресурсы будут перераспределяться, а не о физической нехватке ресурсов для ВПК. Чтобы обсуждать именно нехватку — даже в теории! — военные расходы должны вырасти в несколько раз.
2. Почему кризиса может не случиться?
2.1. Тем, кто давно ожидает экономического кризиса в России, хорошо известна история про Фонд национального благосостояния, который, по прогнозу множества экономических и просто так аналитиков, должен был закончится сначала в 2022, потом в 2023, 2024 и 2025 годах. Но в 2025 году ФНБ не только не сократился, но даже вырос с 11,9 трлн до 13,5 трлн рублей. Сам факт этого роста не столь важен и связан во многом с ростом цен на золото, но если вы впервые слышите, что российский ФНБ увеличивается (а это происходит последние 10 месяцев), то есть серьезный повод задуматься об объективности источников, где вы черпаете информацию о российской экономике.
Гораздо важнее другой связанный факт: в 2025 году российское правительство почти полностью профинансировало рекордный дефицит бюджета за счет заимствований, причем заимствований полностью рыночных, без использования связанных операций ЦБ по репо. Это главный факт, который стоило бы учитывать при обсуждении любых возможных проблем российского бюджета.
Сегодня активно обсуждается двукратное падение нефтегазовых доходов бюджета. Если наблюдаемые тенденции сохранятся, дефицит бюджета-2026 вместо запланированных 3,8 трлн может достигнуть 7–8 трлн рублей. Но в 2025 году правительство разместило ОФЗ примерно на 6,7 трлн брутто или 5,5 трлн нетто. Что помешает Минфину в 2026 году также занять всю сумму дефицита, будь то 7 трлн, 8 трлн или даже 12 трлн рублей. У кого? Да у тех же, у кого и в 2025 году.
Чистые конечные покупки ОФЗ за 2025 делятся примерно поровну между банками и другими инвесторами. Где они взяли деньги?
За 2025 год население принесло в банки чистыми 6,7 трлн рублей, а сами банки заработали 3,5 трлн прибыли. (Я описываю источник ресурсов понятным языком, методологически корректно было бы рассуждать в других терминах.) За тот же 2025 год банки увеличили кредит бизнесу на 8 трлн рублей. Т. е. банки нашли в 2025 году возможности дополнительно одолжить бизнесу в три раза больше денег, чем бюджету. Нехитрые манипуляции правилами резервирования и ставками способны перенаправить и эти деньги в пользу покупки ОФЗ. Да и манипуляции необязательны, можно просто «рекомендовать» определенные решения банкам — 70% банковской системы принадлежит государству.
При сильном желании правительства одни только банки способны выкупить ОФЗ и на 8 трлн, и даже на 10 трлн за год.
Вторая половина покупок ОФЗ — это НПФы, ПИФы, страховщики и казначейства из нефинансового сектора. Большей частью это деньги состоятельных россиян, которые оказались запертыми в России благодаря санкциям и высокой ставке ЦБ. А у них откуда деньги? Пожалуйста: только сальдированная прибыль бизнеса за 2025 год составит почти 30 трлн рублей. А есть еще и другие источники.
Доля небанковских институтов в конечной покупке ОФЗ в 2025 году существенно выросла. Выросли и розничные покупки физическими лицами, они увеличили портфель ОФЗ на 0,4 трлн рублей чистыми. Простые россияне покупают ОФЗ без всякой обязаловки, движимые исключительно корыстными мотивами. А для финансовой системы в целом нет никакой разницы, несут ли они деньги в банки или покупают ОФЗ напрямую.
Сочетание высокой ставки и стагнации в реальном секторе экономики неизбежно стимулирует частный капитал вместо инвестиций в реальный бизнес покупать больше ОФЗ. А заемщиков — брать меньше кредитов и гасить старые, что высвобождает ресурсы банков. В 2025 году население погасило больше потребительских кредитов, чем взяло новых. Если смотреть на возможности российской финансовой системы в целом, она без вопросов способна поглотить за год и вдвое, и втрое больше ОФЗ, чем правительство разместило в 2025 году. Это перераспределение ресурсов от «сына» к «папе» более значимо и менее болезненно для экономики, нежели прямое повышение налогов.
Перераспределение ресурсов от частного сектора к государственному, безусловно, негативно повлияет на инвестиции и скажется на будущем росте экономики. Весьма вероятно, что через 5-7 лет наблюдаемой пониженной инвестиционной активности начнется заметное и необратимое сокращение добычи нефти. «Но это, пойми, потом». Все это имеет смысл обсуждать, как риски, глядя изнутри России, при взгляде «извне» негативные последствия, которые наступят через несколько лет, не должны иметь большого значения, если нет плана продолжать войну до момента их реализации.
Когда я в 2022 году писал, что при необходимости правительство может занимать практически бесконечно, мне можно было не верить. Но правительство в 2025 году уже показало способность занимать столько, сколько нужно. Если будет необходимо занять больше, сложно придумать причины, которые не позволят этого сделать. И даже если какие-то неведомые мне факторы осложнят заимствования, ЦБ может профинансировать недостающее за счет репо, как это было в 2024 году.
Если бы кто-то пытался смотреть на российскую экономику, анализируя риски, почему кризис может не случиться, то именно рыночные заимствования 2025 года должны были бы стать первой новостью к обсуждению. Полагаю, большинство читателей слышит об этом впервые. Мы уже наблюдаем новое равновесие системы, в возможности которого можно было сомневаться вчера, но которое сложно не видеть сегодня.
А еще бюджет может сократить невоенные расходы, к чему пока всерьез не приступали. И в ФНБ еще что-то осталось. А еще есть печатный станок, который пока всерьез не включался. За три года (2023–2025) денежная база в узком определении (т. е. те деньги, за эмиссию которых ответственен сам ЦБ) выросла всего на 13%, значительно меньше инфляции. Рост агрегата М2 (наличные и срочные вклады) по преимуществу — следствие кредитной экспансии банков, а не печатного станка в примитивном понимании. Также напомню, что госдолг сегодня составляет менее 20% ВВП и даже если правительство будет занимать по 10 трлн в год нетто в течение следующих пяти лет, госдолг едва достигнет скромного уровня 40% ВВП.
Рассказ о текущем дефиците бюджета без перечисления всех вышеперечисленных фактов — лубочная пропаганда, дезинформирующая читателя за пределами России о ближайших перспективах ее экономики и не сообщающая ему важной информации о его собственных рисках. Ситуация с наполнением российского бюджета, без сомнения, ухудшилась и может еще ухудшиться, но до того, чтобы российскому правительству вдруг неоткуда было бы взять денег на войну, нужны еще долгие и долгие годы. Скорее десятилетия. И для внешнего взгляда на российскую экономику значение имеет лишь длина этого периода, а не цена, которую россиянам придется заплатить в далеком будущем.
2.2. На падение нефтегазовых доходов можно тоже посмотреть по-иному. Это при взгляде изнутри России, для которого важно, сколько останется на еду «сыну», нефтегазовые доходы сократились на ужасные 50%. Рациональному взгляду извне, ищущему источники ограничить алкоголизм «папы», разумнее обратить внимание на то, что в январе нефтегазовые доходы составили менее 17% от всех доходов федерального бюджета, в районе 9% доходов бюджета консолидированного. Их доля уже сократилась более чем в три раза от исторических максимумов, и теоретическое дальнейшее сокращение неизбежно будет меньше уже произошедшего.
Для взгляда извне, оценивающего, закончатся ли у Путина деньги на войну, как минимум небесполезно и точно более предусмотрительно смотреть на нефтегазовые доходы не как на результат прошлых действий, как на потенциал увеличения внешнего давления. Если предположить, что эти доходы полностью исчезнут, то (экстраполируя данные января на год) даже полное исчезновение нефтегазовых доходов лишит правительство дополнительно лишь менее 4,5 трлн рублей и с трудом выведет дефицит бюджета к тем самым 10-12 трлн, которые точно не будет проблем занять.
Но обнуление нефтегазовых доходов невозможно. Более половины экспорта российской нефти идет в Китай, серьезное падение цен на нефть от уровней ноября-декабря, с которых считались поступления января, маловероятно (цены уже выше), а если и случится, будет компенсировано бюджету девальвацией рубля. А значит, эффект даже самой непримиримой борьбы с российским нефтяным экспортом не может унести более 2-2,5 трлн рублей годовых доходов бюджета. И это — абсолютный максимум потерь от реализации всех возможных и невозможных мер!
Высокая ставка ЦБ — тоже не только напряжение для экономики сегодня, но и существенный резерв в руках властей, на случай, если в какой-то момент ситуация в экономике начнет действительно резко ухудшаться. Алан Гринспен в конце 1990-х и Бен Бернанке в середине 2010-х мотивировали отказ снижать ставку ровно тем, что нужно сохранить резерв на случай дальнейшего ухудшения ситуации.
У российских властей сегодня этот резерв огромен.
2.3. Посмотрим теперь на перспективы системного банковского кризиса, которого некоторые ждут уже в 2026 году. (Здесь и далее прошу не путать системный банкоский кризис с банкротством отдельных второстепенных банков!)
Ожидающие кризиса в России читатели наверняка слышали о нарастающих рисках банковского сектора, описанных в материалах ЦМАКП и заявлениях некоторых официальных лиц. Если вам не сообщили, что в тех же материалах ЦМАКП назвал риск системного банковского кризиса в 2026 году низким, и отметил, что ни одно из сформулированных ЦМАКП трех условий кризиса пока не выполнено, то это еще один повод задуматься о беспристрастности ваших источников информации.
В публикации о скором банковском кризисе также, как правило, «забывают», что в последние три года российская банковская система переживала полноценный бум и была рекордсменом среди крупных экономик по доходности на активы и капитал. Показатели, действительно, стали ухудшаться. Но пишущие об этом ухудшении упорно игнорируют, с каких позиций это ухудшение происходит. И доля проблемных кредитов, и обеспеченность резервами, и показатели ликвидности российских банков находятся на более чем безопасных уровнях, лучших, чем во многих сопоставимых странах.
Высокая ставка ЦБ и снижение корпоративных прибылей ведут к ухудшению качества кредитного портфеля, волна банкротств в реальном секторе неизбежна. Да, период кредитной экспансии и высоких прибылей банковской системы часто приводит к банковскому кризису. Но не мгновенно же!
Между периодом процветания и коллапсом проходит время. По мнению больших языковых моделей (искусственного интеллекта), «типичный лаг между периодом банковской экспансии и системным банковским кризисом составляет от 3 до 7 лет, чаще 4–6 лет. Три года экспансии — это начало накопления риска, а не его развязка». В подтверждение БЯМ привела примеры аналогичных траекторий банковской системы из истории десятка стран.
Гораздо важнее, что помимо объективной рыночной логики процессов существуют еще и действия регулятора. ЦБ любой страны обладает множеством инструментов, позволяющих наращивать структурные перекосы и риски внутри банковской системы и таким образом отодвигать кризис (пусть и более глубокий) на завтра. Любой ЦБ сам устанавливает и сам же проверяет исполнение требований к качеству портфеля, а также управляет нормами резервирования. Достаточно просто закрыть глаза на снижение качества активов — и можно долгие годы поддерживать долговую пирамиду, в которой правительство, РЖД и даже бизнесы поменьше, будут, привлекая новые кредиты, исправно платить проценты по старым, не имея перспектив когда-либо погасить эти долги.
ЦБ также может в случае необходимости снабдить ликвидностью оказавшиеся в проблемной ситуации системно значимые банки. У нас перед глазами примеры множества стран, которые поддерживали подобные пирамиды не одно десятилетие, и самый яркий такой пример — Япония, чья долговая пирамида построена исключительно за счет внутреннего финансового рынка, при минимуме внешних источников. России, конечно, по многим параметрам далеко до Японии, но и чтобы догнать долговые уровни Японии, российской экономике текущими темпами потребовалось бы не менее 50 лет. Российская долговая пирамида еще в самом начале своего строительства.
Возможности конкретно российского ЦБ переложить проблемы банковской системы на потом значительно превышают возможности большинства развивающихся стран. Российская экономика характеризуется положительным торговым балансом и небольшим внешним долгом, а неарестованная часть резервов ЦБ многократно превышает любые существующие критерии устойчивости. Роль иностранцев в банковской системе и на финансовом рынке после начала войны минимальна, государство контролирует более 70% активов банковской системы, так что правительство может весьма значительно повлиять на поведение банков. Трансграничные потоки капитала ограничены не только изнутри страны, но и извне.
Так что если перед руководством российского ЦБ будет стоять задача любой ценой отложить системный банковский кризис, оно справится. Наращивание дисбалансов и административные искажения работы рынка, безусловно, вызовут долгосрочные негативные последствия. При взгляде изнутри России, исходя из интересов российской экономики, было бы предпочтительнее, чтобы такой кризис случился раньше и в более легкой форме. При взгляде извне, в надежде на кризис как фактор давления на Путина, ожидать такого кризиса до окончания войны предельно неразумно.
Еще раз: системный банковский кризис в России в среднесрочной перспективе более чем вероятен. Но эта фраза важна лишь для живущих в России людей. Для взгляда извне важнее, что даже по чисто рыночным причинам кризис вряд ли разразится раньше, чем через 2-3 года. При условии продолжения войны ожидание подобного кризиса на горизонте менее 5 лет — запредельно авантюристская ставка.
2.4. Все остальные тенденции, наблюдающиеся в российской экономике, в контексте ограничения алкоголизма «папы» и вовсе не стоят серьезного обсуждения.
Да, будущее проедается, и через 10 или 25 лет Россия будет беднее, чем могла бы быть без войны.
Да, гражданский сектор прямо сокращается, и весь рост последних лет — следствие военных расходов.
Да, какие-то бизнесы обанкротятся, какие-то инвесторы потеряют деньги, упадут реальные доходы отдельных групп или даже населения в целом.
Есть множество совершенно реальных негативных тенденций, в существовании которых нет ни малейших сомнений.
Однако все эти проблемы действительно важны лишь для тех, кто живет в России. Рассказ о них западной или украинской публике без многократной оговорки, что они никак не влияют на возможность Путина продолжать войну еще нескольких лет, — торговля ложными надеждами.
Заключение
В высказываниях западных политиков с высоких трибун и в комментариях простых украинцев в социальных сетях нередко звучит мысль, что Путин будет вынужден пойти на уступки в Украине по экономическим причинам. Раньше были популярны и другие поводы для надежды — хаймарсы, контрнаступление, F16, дворцовый переворот и так далее.
Сегодня же помимо коллапса российской экономики о других надеждах слышно все реже. Надежда на экономический кризис в России сегодня играет важную роль в формировании общественного мнения о приемлемых условиях мира в Украине и на Западе и во многом определяет зависящие от этого мнения действия политиков.
Эта надежда обеспечивается крайне тенденциозным подбором информации о российской экономике – а факты, способные эту надежду поколебать, в общем, игнорируются.
В поддержании несбыточных надежд на кризис участвует не только украинская пропаганда, но и те «эксперты», что годами рассказывают никогда не сбывающиеся небылицы, и СМИ. Вольно или невольно эти надежды поддерживают даже те эксперты, чьи оценки мало отличаются от моих, а подходы к анализу ситуации профессиональны. Просто те же самые факты вкладываются в привычный нарратив о скором кризисе в «рационе сына» без обсуждения того, как это скажется на «алкоголизме папы». Использовать привычные каноны и не противоречить мейнстриму всегда удобней и безопасней.
Но честнее ли? И полезнее ли для самих читателей?
В начале войны очень многие ошиблись с экономическими прогнозами, и это было объяснимо, потому что ситуация была относительно нова. Сегодня сложно не видеть устойчивости сложившегося в российской экономике равновесия. Российские власти на практике продемонстрировали работу тех инструментов, которыми они будут отвечать на любое внешние шоки. Как это равновесие скажется на будущем российской экономики и как долго его можно удерживать, — два совершенно разных вопроса, ответы на которые ни в коем случае нельзя смешивать.
Если бы передо мной лично, как ответственным аналитиком, стояла задача написать аналитическую записку о российской экономике для российского руководства, то в ней я бы предельно подробно рассказал и о риске банковского кризиса, и о будущей расплате за сегодняшние решения, и о других негативных тенденциях.
Но если бы мне пришлось писать записку об экономическом кризисе в России как возможном факторе войны и переговоров для украинских и западных правительств или избирателей, то я бы рассматривал экономический кризис как маловероятное в ближайшие пять лет позитивное событие, которое нельзя принимать в расчет при разработке стратегии, а при 10-летнем планировании с очень большими оговорками включил бы в базовые условия самого позитивного из нескольких возможных сценариев. Ответственно строить стратегию на экономическом кризисе в России в качестве высоковероятного базового сценария можно, только если планируется не менее чем тридцатилетняя война.
Мы не знаем, что происходит в голове у Путина, и нельзя исключать, что в какой-то момент чисто экономические издержки могут перевесить в его сознании какие-то из его внешнеполитических хотелок. Однако рассуждения такого рода относятся к области психологии, а не к анализу рациональных причин, почему «экономический коллапс» его к чему-то объективно вынудит. Если не рассчитывать на глобального «черного лебедя» или увеличение бомбардировок промышленной инфраструктуры в сотни раз, шансы, что проблемы российской экономики могут стать ограничителем «прямого действия» для продолжения войны, исчезающе малы.
Количество экономических рубежей обороны, на которые российское правительство способно отступить в полном порядке при каждом следующем ухудшении ситуации, гораздо больше, чем можно построить между текущей линией фронта в Украине и Киевом. Каждый подобный маневр будет новым воровством у будущего российской экономики. Но воровать у будущего можно еще чертовски долго. А тем, кто интересуется, «когда папа бросит пить», было бы крайне опрометчиво увлекаться обсуждением деталей рациона «сына» через 10 или 20 лет.
