Статья написана Аленой Вандышевой вместе с анонимным соавтором.
Весной 2024 года новостные ленты пестрели сообщениями об арестах высшего генералитета. Назначение Андрея Белоусова министром обороны и серия громких посадок позволили предположить, что Кремль, столкнувшись с реальностью затяжной войны, запускает механизм самоочищения, избавляясь от наиболее одиозных казнокрадов (или просто крайних?) ради выживания и повышения эффективности военной машины.
Спустя два года, холодной весной 2026-го, подводя итоги четырех лет полномасштабной агрессии против Украины, можно с уверенностью утверждать: «очищения» не произошло.
Воровать можно спокойно
Громкие дела 2024 года оказались не сменой парадигмы, а лишь кровавой перегруппировкой внутри элит. Эффективность российской армии не выросла: как и прежде, ценой колоссальных потерь она крайне медленно продвигается вперед, оставляя за собой выжженную землю. Никаких концептуальных изменений новый «эффективный хозяйственник» Белоусов не принес.
Исследование «Трансперенси Интернешнл — Россия» «Война и коррупция» свидетельствует: война стала инструментом окончательного демонтажа прозрачности. Многолетняя системная коррупция не только способствовала агрессии через фиктивные отчеты о мощи ВПК, но и окончательно легализовалась благодаря закрытию данных и созданию «черных дыр» на оккупированных территориях.
За четыре года войны коррупция стала фундаментом военного капитализма по-российски.
Мы в «Трансперенси» фиксируем три столпа новой российской реальности:
- окончательное засекречивание данных;
- беспрецедентный рост теневого сектора в связи с обходом санкций;
- переход от коррупции откатов к «коррупции глубокого отжима» (охотно «отжимают» не только у ушедших иностранных компаний, но и у некогда лояльных олигархов).
Главными бенефициарами отсутствия понятных правил становятся сам Кремль и окружение Путина.
За два года, прошедших с дела замминистра Тимура Иванова, Кремль завершил строительство непроницаемого купола над собственными финансами. Если до войны журналисты по крупицам собирали данные из открытых реестров, то к 2026 году эти источники забетонированы, и работать приходится в основном с данными утечек.
Временная мера по сокрытию доходов чиновников «на период СВО» стала бессрочной. Общество больше не имеет права знать, чем владеют те, кто отправляет граждан на фронт.
Данные ЕГРЮЛ и Росреестра вычищены, а госзакупки, особенно в ВПК, инфраструктуре и «восстановлении» разрушенных Кремлем территорий, полностью закрыты. Триллионы бюджетных рублей растворяются в черной дыре контрактов с единственным поставщиком.
Под предлогом защиты от санкций корпорациям разрешили не публиковать отчетность. Это развязало руки топ-менеджменту госкомпаний: без контроля со стороны миноритариев и общества, они беспрепятственно выводят средства через цепочки фирм-прокладок.
Воровство больше не нужно маскировать — его просто невозможно увидеть легальными методами. Темнота стала лучшим другом российского чиновника.
Режим глубокого отжима
А поскольку уменьшается размер пирога, который могут делить коррупционеры и красть воры, внутриэлитная борьба обострилась до предела. Сегодня уголовное дело по статье о мошенничестве или взятке — не акт правосудия, а рутинный бизнес-инструмент, который дает возможность освободить кресло, отнять актив или устранить конкурента в борьбе за бюджетные потоки. Силовики окончательно превратились в вооруженных аудиторов на службе влиятельных кланов.
Параллельно с этим расцвела колоссальная индустрия обхода санкций — не просто контрабанда, а новая структурная отрасль российской экономики.
Сложные, многоступенчатые логистические цепочки через Центральную Азию, Кавказ, Турцию и Ближний Восток требуют огромных транзакционных издержек. Фирмы-однодневки, оплата в криптовалютах, бартерные или вексельные схемы, взятки таможенникам в Кыргызстане и Казахстане — все это ложится в конечную стоимость микрочипов, станков и оборудования.
В этой мутной воде сформировался новый класс сверхбогатых «решал» и логистических брокеров, тесно аффилированных с ФСБ и таможней. Санкции стали для них идеальной питательной средой: чем жестче ограничения, тем выше маржа тех, кто контролирует серые каналы.
Но главным коррупционным трендом 2024–2026 годов стала всероссийская кампания по «глубокому отжиму» частной собственности. Генпрокуратура поставила изъятие частных активов на конвейер. То, что начиналось как точечные удары по политически неблагонадежным бизнесменам, превратилось в системную практику.
Массовая национализация — признак захвата государства, крайнее проявления коррупции. Государственные структуры работают на пополнение военного бюджета и перераспределение ресурсов, и тут любые средства хороши. Особенно показательны дела о деприватизации, когда ставшие частными в 1990-е годы активы возвращаются в руки государства. Срок исковой давности по таким делам фактически отменен: Конституционный суд указал, что он исчисляется не с момента приватизации, а с момента выявления нарушения прокурором.
Процесс начался с передачи активов иностранных компаний в государственное управление под аргументом «недопустимости иностранного влияния» — с последующим перераспределением этих активов в пользу своих, как в случае с передачей контроля над подразделениями компаний Carlsberg и Danone племяннику Размзана Кадырова Ибрагиму Закриеву.
Затем очередь дошла до макаронной фабрики «Макфа», автодилера «Рольф», что списывали на уникальность ситуации и политические взгляды владельцев. (Бывший собственник «Рольфа» голосовал против аннексии Крыма, когда был депутатом Госдумы в 2014 году.) После разобрались со стратегическими объектами (несколько морских портов, судо- и станкостроительные заводы, аэропорт «Домодедово»). К 2025 году каток деприватизации докатился до среднего регионального бизнеса.
Коррупция как форма существования государства
Однако истинная суть «национализации» вскрывается на следующем этапе: активы не остаются у государства для пополнения бюджета. Через механизмы фиктивного «временного» управления, закрытые торги или прямые указы Путина они оперативно передаются в руки лоялистов — структурам Чемезова, приближенным олигархам или региональным элитам, доказавшим свою преданность. Это классическая феодальная раздача кормлений: лояльность бенефициаров войны покупается за счет перераспределения национального богатства.
Наглядный пример — Ивановский завод тяжелого станкостроения. Спустя 30 лет после приватизации прокуратура добилась изъятия акций, объявив сделку 1990-х незаконной из-за отсутствия разрешения федерального правительства. Абсурдности ситуации добавил ключевой довод иска: наличие у собственников ВНЖ в Европе приравняли к «скрытому иностранному контролю» над стратегическим активом. Предприятие перешло государству и фактически встроилось в орбиту интересов крупных оборонных холдингов, что еще раз подтвердило бизнесу с корнями из 1990-х — ничего «своего» в этой стране у вас нет.
Ничто так ярко не иллюстрирует итоги четырех лет, как судьба «оборонных сооружений» в российском приграничье — распил миллиардов на строительстве укреплений в Белгородской и Курской областях. Десятки миллиардов выделялись на «засечные черты», «зубы дракона» и противотанковые рвы, региональные власти рапортовали о создании «неприступных крепостей». Реальность 2025-го и начала 2026-го оказалась прозаичнее: укрепления существовали преимущественно в отчетах и на красивых презентациях.
Это логичный финал, к которому «специальная коррупционная операция» пришла холодной весны 2026 года. Система, которая оправдывает коррупцию нуждами обороны, крадет оборону у самой себя. Великая российская коррупция оказалась сильнее великой российской геополитики: когда на кону стоят миллиарды на бетонные блоки, безопасность границ отступает перед интересами чиновника, строящего очередную виллу в Дубае на деньги, предназначенные для окопов.
В феврале 2026 года международное движение Transparency International опубликовало очередной Индекс восприятия коррупции. Россия осталась на историческом минимуме, получив всего 22 балла из 100 и прочно обосновавшись среди аутсайдеров, в стабильной компании Зимбабве, Гондураса и Чада.
Война не то что не очистила Россию от коррупции – война сделала коррупцию единственной формой существования государства, где даже безопасность страны — лишь повод для очередного акта мародерства.
