Праздник зачистки под знаком возвращения к мифическим ценностям русского народа во избежание оскорбления его тонких чувств нужен, конечно, не для того, чтобы обеспечить чье-то нравственное оздоровление. Как неизменно показывают примеры сходных тоталитарных систем XX века, цель у репрессий всегда одна — затолкать поглубже любую мысль, которая грозит пробудить волю к действию.
Если у вас нету жопы
Руководитель РПЦ Владимир «Кирилл» Гундяев выступал на мероприятии в Совете федерации: призвал «подумать над запретом» употребления обсценной фразеологии в общественных местах. Чиновник в рясе так разошелся, что назвал эту тему «судьбоносной». Для кого и в какой связи, Гундяев не уточнил, но любые зловещие намеки в исполнении нынешних опричников должны восприниматься как руководство к действию, так что уже неважно.
В феврале вступили в силу поправки к так называемому федеральному закону №149, известному также как «закон о защите информации». Уточнения касаются блокировки сайтов с запрещенным контентом, в том числе с «нецензурной бранью». Пояснительную записку к нему не без явного удовольствия цитировали многие медиа: «к нецензурным словам и выражениям относятся четыре общеизвестных слова, начинающихся на «х», «п», «е», «б», а также образованные от них слова и выражения». Все в точности как в старинной шутке: а теперь, дети, перечислим слова, которые вы не должны знать!
Пока что и в цензурных, то есть не преследуемых властями российских СМИ нет единодушного отношения к требуемому запрету. В идеальные для современной России советские времена уголовной ответственности, как и других регуляций в отношении мата, не существовало. Власти было достаточно выгородить сеть освещенных дорожек, по которым лицемерные училки водили нарядных детей, в жизни не слышавших плохих слов. Остальной мир был погружен во тьму, откуда сверкало лезвие и доносилась лагерная феня. С этим темным миром никто ничего и не думал делать — он и был истинной опорой режима.
Та же логика включается и в связи с запретами на мат, о которых твердит служилая поповщина. Они нужны лишь для того, чтобы неподцензурный мир спрятался еще глубже в тень, ушел с глаз долой и сделался совсем нелегальным. То, что легально, то имеет права. Перед ним у кого-то есть обязанности. Так не годится. Надо, чтобы чиновники, священнослужители и прочая полиция нравов могли переодеться в штатское и постучаться условным стуком с черного хода. Живучему в худших своих формах советскому государству, выгодно запретить побольше, а потом разрешать в порядке исключения.
Абортивная архаизация
С абортами все обстоит намного менее обнадеживающе. Запрет на них подчиняется все той же логике давления и манипуляций, открыто провоцируя произвол и насилие. Если проклятия, насылаемые на мат, обнаруживают всего лишь торжество лицемерия, то переход целой отрасли медицины на нелегальное положение будет иметь самые однозначные последствия.
Они будут делиться на прямые и косвенные. Первые — это «абортивный туризм», черный рынок услуг, незаконные сделки и отсутствие гарантий безопасности, что нередко означает смерть пациентки и ребенка, за которых никто не отвечает. Вторые — это буквально развязанные руки мужей, которым и сейчас по факту разрешено творить с женщинами все, что захочет пьяный кулак или немытая нога.
Жестокий мир традиционных ценностей исходит из того, что баб всяко больше мужиков: одна померла — найдется другая. Сама виновата.
Предыдущий запрет на аборты был принят советом «народных комиссаров» (правительством большевиков) 27 июня 1936 года, то есть на взлете «большого террора». Это было вполне логично: людей убивали пачками без суда и следствия, буквально мостили костями расстрельные дворы. Стране нужны были новые люди — обновленный контингент, чтобы хоть в отложенной перспективе вывести нового советского человека без «гнильцы» и «буржуазных глупостей».
И мера сработала, снова восхищаются «учебники истории», например под редакцией Владимира Мединского. Уже в 1937 году в одной Москве рождаемость повысилась вдвое по сравнению с 1935 годом: с 70 тысяч до 136 тысяч! Ведь могут, если создать условия! Правда, незадача состояла в том, что уже перед Второй Мировой войной 22% беременностей в городах заканчивались абортом, и это речь только об учтенных, то есть вынужденных прерываниях, имевших медицинские показания!
Чтобы живо представить себе, на что приходилось идти несчастным женщинам для получения этих показаний, я бы сослался на мемуары кинорежиссера Алексея Германа (старшего, который не дожил до позора младшего). Он родился в 1938 году лишь потому, что, по его словам, маме не удалось эффективно прыгнуть со шкафа, чтобы спровоцировать выкидыш. Она лишь что-то там себе поломала и подарила жизнь сыну в тот год, когда этого делать категорически не следовало. В этом месте Алексей Георгиевич радостно смеялся, блестя глазами.
Нет никаких оснований полагать, что сейчас будет как-то иначе. Более того, РПЦ очень устраивает знакомая диспозиция мужской безнаказанности и женской зависимости (как уже было в СССР под аккомпанемент трескотни о равенстве). Консерватизм церкви помогает морально легализовать, «отмыть» и возвысить дикость, которую российская власть с выгодой для себя объявляет признаком какого-то «особого пути», основой «русской цивилизации» и т. д. Не замечая, что и этот ресурс взят из внутрицерковных по своему происхождению концепций.
Потому что дружба — сильное оружие
Церковь отнюдь не с начала большой войны и не с аннексии Крыма занимается открытым обслуживанием светской власти, узаконивая ее цинизм и раззадоривая ее своим бесстыдством. Еще когда Владимир «Кирилл» Гундяев в 2009 году готовился к вступлению в должность руководителя РПЦ, политолог Станислав Белковский предупреждал, что это не просто иерарх на должности. Амбиции нового партиарха включали все более сильное влияние церкви на жизнь общества – вплоть до коррекции идейных представлений действующей власти.
Так оно, можно наблюдать, и происходит.
«Черный орден», который в романе «Трудно быть богом» братьев Стругацких прозрачно цитирует советский режим, успешно сменил прототип. Выходцам из спецслужб нравится мысль, что они были и остались хозяевами страны.
Но не стоит недооценивать и другую комбинацию из трех букв. Как бы двусмысленно это ни звучало. Государство не хочет заметить, как церковь все увереннее теснит светских идеологов, подсовывая немолодой и быстро теряющей адекватность верхушке проекты закручивания гаек и «царство божие» на земле.
