Великому посту предшествует Прощеное воскресенье:
Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.
Прощение
Это так просто и это так сложно. Сложно для всех — для русских, для украинцев, для американцев, сложно потому, что принудить себя, заставить простить усилим воли — невозможно.
Притча о блудном сыне — тоже о прощении, о том, что прощение нельзя заслужить, нельзя заработать. Прощение — это всегда дар: и тому, кто прощает, и тому, кто в прощении нуждается.
Мы вправе спросить: а все ли можно простить? Все ли нужно простить? Разве нет таких злодеяний, прощение которых будет актом вопиющей несправедливости? Все это вопросы не дают нам покоя, если мы пытаемся приложить евангельские слова к нашей жизни. И принять их мы не в состоянии, и отказаться от них не по силам.
Что же делать?
Да, многие из нас пережили ужасные потери за последние четыре года. Да, я многим людям говорил: на сравнивайте ваше горе с теми, чья потеря кажется больше вашей, не обесценивайте свое страдание. Но все же: а что если настоящие жертвы — не мы? Что если прав был Иосиф Бродский, который говорил, обращаясь к студентам:
Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить. Считая себя жертвой, вы лишь увеличиваете вакуум безответственности, который так любят заполнять демоны и демагоги, ибо парализованная воля — не радость для ангелов.
Когда придет время примирения, вопросы не будут проще. Кто имеет право прощать от имени тех, кто лишен жизни? И кого? Военных преступников? Или всех, от чьего имени совершались преступления?
Прав ли был Карл Ясперс, когда говорил о метафизическом виновности за злодеяния:
Недостаточно того, что я с осторожностью рисковал жизнью, чтобы предотвратить их. Если они совершились, а я при этом был и остался жив, тогда как другого убили, то есть во мне какой-то голос, благодаря которому я знаю: тот факт, что я еще жив, — моя вина.
Не позволить себя перемолоть всеобщей ненавистью и злорадством, приближать это время по мере сил — вот первый шаг к тому, чтобы исполнить эти евангельские слова, которые сегодня для многих кажутся недостижимыми еще до того, как путь на вершину начат.
Пустыня
А не бывает ли такого, что хочется спрятаться, забиться в нору, не видеть и не слышать ничего, что происходит вокруг?
Великий пост показывает дорогу к этому потайному месту. Это пустыня. Ее образ возникает несколько раз на первой неделе поста:
В пустыню удалился великий Моисей. Иди же и ты туда, душе, подражая жизни его, дабы во пламени неопалимой купины и тебе увидеть твое Богоявление.
Еще несколько раз — когда совершается память святого Иоанна Лествичника, который был игуменом того самого монастыря, на месте которого, по преданию, Моисей увидел горящий куст; и затем в конце поста, когда читается житие святой Марии Египетской.
Наконец, сами 40 дней поста есть соучастие в постном опыте самого Христа.
Но наш уход во внутреннюю пустыню — не бегство, не «опиум для народа», чтобы «уколоться и забыться» в дыму от ладана и храмовом мраке. Это способ обрести центр жизни внутри себя.
Никуда не нужно уезжать. Обращаясь к святой Ксении Петербургской, мы говорим: «В суете града великаго пребывала как пустынница». Пока для нас главное — это внешние связи с членами семьи, с друзьями, со страной, с религиозными сообществами — есть риски того, что это связи начнут рваться, и мы потеряем равновесие. Если центр тяжести внутри нас — нас покачает, как детскую неваляшку, но мы останемся стоять.
Именно это имел в виду древний египетский подвижник Алоний, когда сказал:
Если человек не положит в сердце своем, что кроме его одного и Бога никого нет другого в мире, то не возможет обрести спокойствия в душе своей.
Как бы мы не пытались почувствовать свою ответственность за то, что происходило и происходит в ленте новостей, единственное, за что мы отвечаем целиком и полностью — за самих себя. Великий пост — это усилие, направленное внутрь себя.
Ожидание
Пост — ожидание Пасхи, и в этом напряженном, творческом ожидании раскрывается смысл времени, которым отмерена земная жизнь каждого из нас. Если мы спросим у обычного человека, в чем смысл времени, скорее всего он скажет: «Никакого смысла нет. Время циклично, от недели к неделе, от месяца к месяцу, от года к году».
В христианстве время воспринимается иначе. Время — всегда приготовление и ожидание. Время недели — приготовление ко встрече со Спасителем в заповеданном Им преломлении хлеба, в смысловом центре церковного года — Пасха, время жизни человека, как и время всей человеческой истории — ожидание того времени, когда «отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло». (Откровение Иоанна 21:4).
Ожидание — это и надежда. Но как нам надеяться сегодня и на что? Нам дан ответ на что надеяться не следует: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения» (Псалтирь 145:3). Так что и не будем надеяться на «лидеров».
Христианская надежда — иного рода. На что могут надеяться несколько женщин, когда идут к гробнице, которая завалена тяжелым камнем и находится под охраной? Они знают, что не смогут в нее войти. Зачем же все равно идут? И именно они становятся первыми свидетельницами воскресения.
Победа
Всегда ли добро побеждает зло? Можно ли, нужно надеяться на эту победу? Мне нравится определение свободы Дмитрия Муратова:
Свободный человек — тот, кто продолжает трудиться без надежды на успех и победу.
Вспоминая жен-мироносиц, понимаешь, что это очень христианское определение.
Есть случай, который случился в немецком концлагере, где был в заключении Виктор Франкл. Вот его рассказ.
Староста блока — достаточно известный иностранный композитор и либретист — однажды доверительно сказал мне:
— Слушай, доктор, я хочу тебе кое-что рассказать. Мне тут приснился примечательный сон. Какой-то голос сказал мне, что я могу узнать все, что захочу, надо только задать свой вопрос. И знаешь, что я спросил? Я спросил, когда для меня кончится война. Понимаешь — для меня! Это значит — когда нас освободят, когда кончатся наши мучения…
— И когда же ты видел этот сон? — спросил я.
— В феврале 1945-го. (А разговор наш происходил в начале марта.)
— Ну и что этот голос тебе ответил?
— Он ответил: 30 марта, — тихо, таинственно прошептал мой собеседник.
В тот момент он был еще полон надежд и даже уверенности в том, что этот «голос» был пророческим. Но предсказанный срок приближался, а просачивавшиеся в лагерь вести делали маловероятным предположение, что к 30 марта фронт приблизится к нам и сделает возможным наше освобождение. 29 марта у этого человека резко поднялась температура. 30 марта, в тот самый день, когда по предсказанию «голоса» для него должна была кончиться война, он начал тяжело бредить и потерял сознание. 31 марта он умер — от сыпного тифа.
«Но как же так? – спросит меня читатель. – Разве надежда, вместе с верой и любовью — это не христианская добродетель? И как ее сохранять, когда добро терпит поражение по всем фронтам, когда прав всегда тот, кто сильнее? Разве убийство Навального — не удар по надежде? Разве наглые лица в экранах с самодовольными улыбками оставляют нам надежду на победу добра?»
Я часто задаю себе вопрос о евангельской истории. Чем она закончилась для большинства участников и свидетелей? Казнью. Это то, что мог увидеть каждый, то, в чем не было смысла сомневаться.
Чуда не произошло. Более того, в самом начале и в самом конце служения Спасителя — отказ совершить чудо. В начале — в пустыне, где Он был искушаем диаволом, и в самом конце, во время Его казни — «если Он Царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в Него» (Мф. 27.42).
Воскресшего Спасителя видели немногие. Последующие поколения идут подвигом веры — апостол Павел определяет ее как «уверенность в невидимом» (Евр. 11.1).
Пока мы в пути, пока мы смотрим в вечность через «мутное стекло» (образ апостола Павла, 1 Кор. 13:12) — стоит вспомнить слова великого Пастернака:
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать!
Воскресение
Наконец, скажем несколько слов и о самом празднике Пасхи. Так часто спрашивают: можем ли мы вообще что-то праздновать? Есть ли у нас сегодня право на радость?
Напомню то, о чем я говорил в Рождественском обращении: праздники, в которые мы вспоминаем евангельские события — это повод не для безудержного веселья, а для того, чтобы пережить их реальность в тех обстоятельствах, в которых мы оказались.
Евангельская история — об одиночестве, о непонимании, о предательстве, о боязни потерять страх власти, о беженстве и бездомности, в общем — о нашей нынешней жизни. В эту жизнь входит Иисус Христос и проживает ее вместе со всем человечеством, вместе с каждым из нас.
Именно поэтому накануне Cтрастной — самой страшной в году — недели в храмах звучат слова апостола Павла: «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь» (Флп. 4.4).
Именно поэтому о. Александр Шмеман писал:
Радость потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться.
Борис Гребенщиков часто заканчивает свои концерты песней «День радости», в ней – слова апостола Иоанна: «Бог есть свет, и в Нем нет никакой тьмы» (1 Ин. 1.5). Наша тоска — не от того ли, что это ощущение утеряно?
И не для того ли нам дано время поста, чтобы начать выползать из тьмы на свет?
