Помочь семьям православных священников, пострадавших за свою антивоенную позицию, поздравить их с Рождеством можно через страницу фонда «Мир всем»
Временами то, что произошло в Вифлееме, кажется уже почти недостижимым для наших глаз. Давайте попробуем принять Рождество как новость, а не как повторяющуюся праздничную дату.
Бог становится ребенком
Сила евангельского учения в том, что сам Иисус исполняет каждое слово, которое Он обращает к нам. Слова «будьте как дети» Он исполняет буквально — и становится ребенком. Каждый, у кого рождался ребенок, знает это чувство: мы принимаем на руки человека, который целиком зависит от нас. Он не может ни одеться, ни накормить себя. Мы все были детьми, но став взрослыми, многие предпочли бы смерть тому состоянию, когда человек полностью зависим от других. Независимость и самостоятельность — разве это не наши идеалы?
Иисус остается зависимым от людей на протяжении всей своей жизни. Когда Он выходит на служение, у Него нет источника дохода, и Он зависит от тех, кто «служит Ему имением». Ночью перед арестом Он просит своих учеников не спать, побыть с Ним рядом и поддержать Его в молитве. Когда Он несет крест, Ему снова нужна помощь, потому что сил уже не хватает.
Он намеренно предает себя в наши руки с самого начала своей земной жизни. Это не слабость и не безволие, но приглашение к заботе и любви.
Бог становится бездомным
Самые важные события в земной жизни Иисуса проходят в пути. Он рождается в дороге, в пещере — в городе для Него нет места. Затем вместе с матерью и Иосифом Он становится беженцем в Египте. Потом Он выходит на служение, и снова зависит от гостеприимства случайных людей, говоря о Себе: «Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову».
Для тех из нас, кто потерял дом, это очень важные слова.
Вспомним Иосифа Бродского с его рождественским циклом: через евангельские события он видел историю своей жизни не как череду лишений, а как живую связь с евангельской историей. «А что до пустыни, пустыня повсюду, — писал он, продолжая: — Представь, что Господь в Человеческом Сыне впервые Себя узнаёт на огромном впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном».
Бог становится царем
Слово «царь» не звучит для нас так, как в древности. Монархия в западном мире сохранилась скорее как символ. Между тем, царь — тот, кто имеет всю полноту власти. Быть верным двум царям невозможно.
Именно поэтому тема Царства приводит к конфликту — в самом начале Евангелия, когда Ирод видит в Младенце угрозу для своей власти, и в самом конце, когда Пилат, представляя империю, принимает решение о казни, исходя из слов «всякий, делающий себя царем, противник кесарю». Южноафриканский архиепископ Дезмонд Туту говорил: «Когда люди говорят, что религия и политика не пересекаются, я хочу у них спросить, а что же за Библию они читают».
Поэтому чем в большей степени государство стремится к контролю над гражданами, тем в более опасно оно для христиан, даже если государство формально провозгласит свободу совести и разрешит совершать богослужения, как это было в СССР.
Царство Иисуса — иное, оно отличается от других царств. Сам Он говорит: «Царство Мое не от мира сего». Разве Он пытается контролировать своих учеников или ими управлять? «Кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом», говорит Он — и исполняет эти слова первым.
Митрополит Сурожский Антоний часто приводил в пример образ, предложенный архимандритом Софронием (Сахаровым): «Церковь построена, словно пирамида, причем пирамида, стоящая вверх дном, стоящая на самом острие своей вершины. И чем человек делается ближе к Богу, чем он хочет больше себя отдавать на служение другим, тем он должен сходить ниже и ниже, глубже и глубже в этой пирамиде, и в конечном итоге вершина этой опрокинутой пирамиды — Сам Христос, на Котором все покоится, вся тяжесть мироздания, вся тяжесть человеческой грешности».
Принадлежать Его царству — значит пребывать в свободе, достоинстве и любви.
***
Наконец, мы можем спросить себя: а есть ли у нас нас сегодня право на Рождество, на праздник, на радость? Будет ли честно праздновать, когда зло в мире торжествует, так нагло ухмыляясь?
Давайте мысленно перенесемся в берлинский Шарлоттенбург (а кому-то из читателей достаточно сесть на S— или U-Bahn). На улице Курфюрстендамм стоит церковь Кайзера Вильгельма со срезанным шпилем, вернее, то, что от нее осталось — сам храм был заново построен после войны. На стене — образ Марии с младенцем, нарисованный военным врачом Куртом Ройбером зимой 1942 года на обратной стороне советской карты. На образе надпись: «Рождество в котле. Крепость Сталинград. Свет, жизнь, любовь». Этот образ позже вывезли в Германию, а сам Ройбер попал в лагерь для военнопленных в Елабуге, там же его и похоронили в январе 1944 года.
Только представьте себе зиму 1942 года в сталинградских землянках! Как все это было далеко от тепла, уюта, счастливого материнства! Но этот образ важен и нужен и для художника, и для нас, потому что он говорит нам: праздники, в которые мы вспоминаем евангельские события — это повод не для безудержного веселья, а для того, чтобы пережить их реальность в тех обстоятельствах, в которых мы оказались.
Евангелие — и об одиночестве, и о непонимании родственников и друзей, и об изгнании, и о жажде власти, и о тщеславных религиозных лидерах, слепых вождях слепых, и о готовности правителей проливать юную кровь ради стабильности империи или сохранения своей власти.
Но Евангелие — благая весть, что последнее слово остается за Богом, о том, что «свет во тьме светит, и тьмы не объяла его».
В день Рождества Христова в храмах мы слышим слова апостола Павла: «Ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа». Это наследство, до которого не дотянутся судебные приставы, это новости, над которыми не властен Роскомнадзор.
А если нечего отнять — нет и оснований бояться!
