Его имя мне (и всем, кто уехал из России из-за наступившего безмыслия, еще до войны: стало нечем дышать) следовало бы узнать много раньше. Году в 1987-м, когда в ФРГ вспыхнул и целый год полыхал знаменитый Historikerstreit, «спор историков». А если быть точным, то публичная ссора ученых: с обвинениями, с крушениями репутаций.
Тогда на страницах популярных газет Die Zeit и Frankfurter Allgemeine Zeitung историки, философы, социологи обменивались ударами в дискуссии о нацизме. Поворотным пунктом было: принимают ли современные немцы на себя ответственность за преступления национал-социализма? Это был еще один спор о прошлом, просто в нем сошлись теперь те, кто сам к нацизму отношения уже не имел. А страсти кипели, потому что от ответа зависело, подводить ли под постыдным прошлым черту — или же еще рано.
Замечу, что в российских публичных спорах 1990-х философы участия не принимали (историки принимали, но обычно в прикладном качестве, как оценщики). Философы же последний раз выходили на сцену во времена перестройки, пытаясь сдобрить мелким жемчугом рассуждений постные щи ленинизма: в моде была тема «социализма с человеческим лицом».
Поэтому спором немецких историков и философов я заинтересовался очень поздно, в конце 2010-х. Переехав в Германию, я начал писать книжку о немецкой повседневности. И, компонуя главы о раздельном сборе мусора, «голых» пляжах и культуре жизни на балконе, я вдруг понял, что без главы о споре историков не обойтись.
Правда, его мне пришлось упростить до двух главных противостоящих фигур: историка Эрнста Нольте и философа Юргена Хабермаса, заодно упростив их позиции.
Нольте: факты доказывают, что преступления нацизма велики, но не исключительны на фоне сталинского террора, коллективизации и ГУЛАГа; национал-социализм во многом являлся реакцией на коммунизм, так что они вполне сравнимы; следовательно, немецкая вина не исключительна. Это была позиция академического историка, специалиста по европейскому фашизму. Человека, родившегося в 1923-м и избежавшего призыва в вермахт по причине инвалидности.
Хабермас: нельзя банализировать зло, а главное — уходить от разговора об ответственности большинства за преступления меньшинства, которые в силу своей исключительности забвению не подлежат. Это была позиция философа и публициста, родившегося в 1929-м, а потому не избежавшего ни гитлерюгенда, ни отрядов фольксштурма (но туда подростков записывали скопом, как в пионеры).
Поскольку газетный спор ученых был публичен и широкоохватен, интеллектуальные элиты, включая политическую, могли выбирать, на чьей они стороне. В итоге яркая философская публицистика возобладала над академическими историческими выкладками. Те, кто родился после войны, солидаризировались с Юргеном Хабермасом.
Такой исход «спора историков» имел массу последствий. Прежде всего, он закрепил немецкую культуру переходящей от поколения к поколению ответственности за преступное прошлое страны. Пролонгация чувства вины определила особые отношения Германии с Израилем, оставляя границу между антисемитизмом и критикой Израиля размытой, зато уголовно преследуемой за ее переход, а потому загоняющую критику в подполье. Она превратила Германию в страну, крайне толерантную к мигрантам, бегущим от репрессивных режимов, а политиков на крайнем правом фланге определила в маргиналы. Слово «Patriotismus» до сих пор остается в немецком языке чувствительным, если не подозрительным, и немцы часто ощущают себя скорее европейцами, чем немцами. И, если уж идти до конца, то есть до сегодняшнего дня: во многом именно пролонгированное чувство немецкой вины за Холокост позволило Нетаньяху, без риска жесткой реакции со стороны официальной Германии, и разрушать Газу, и бить без санкции ООН по Ирану. А неофициальную Германию оно же подтолкнуло к массовым демонстрациям в поддержку палестинцев, потому что, признав вину дедов за массовые истребления, молодые немцы приложили ту же оптику к Ближнему Востоку. Им же с самого детства внушали, что никаким убийством немецкого дипломата евреем Гриншпаном «Хрустальную ночь» (погиб 91 еврей) не оправдать, что таким оправданием занимался Геббельс. А теперь внушаемое всю жизнь уперлось в пейзаж за европейским окном, который принял вид руин Газы и лагерей палестинских беженцев…
Победа философа и публициста Юргена Хабермаса над историком Эрнстом Нольте сильно подорвала репутацию последнего: за ним закрепилась слава релятивиста, ревизиониста и чуть ли реваншиста. О чем я в своей книге, каюсь, не написал. И уж тем более не написал, что я в том давнем споре — скорее, на стороне Нольте. Если в интеллектуальном публичном споре побеждает публицистика, то есть правда момента, а проигрывает факт и универсальный анализ, это значит, что рано или поздно действительно грядет реванш.
Эрнст Нольте умер в 2016-м, мир его праху.
Знаковая фигура в новейшей европейской истории Юрген Хабермас умер только что. Но вряд ли он может покоиться с миром.
