Люди моего поколения, родившиеся на излете Советского Союза, были воспитаны в простой картине мира: зло (фашисты) наказывается добром (СССР и, с оговорками, союзники). Все, что не вписывалось в эту концепцию, — оттенки, нюансы, сложные категории, неразрешимые дилеммы — было вынесено за скобки. Мы жили в обществе, где отсутствовали хорошие ответы, и по причине монополии государства на правду не прививался навык формулировки вопроса.
Публикация подготовлена медиапроектом «Страна и мир — Sakharov Review» (телеграм проекта — «Страна и мир»)
Несвободная память, непроработанное прошлое
Авторитарное государство не может допустить критического мышления граждан и критического подхода к прошлому и политике памяти. Прошлое должно быть под контролем. Для этого необходима государственная мифология, которая поддерживает единственно верный нарратив величия и тем самым формирует память о прошлом.
Одним из таких поддерживающих мифов была внешне безобидная, но богатая на манипуляции идея, что «победив фашизм, мы прожили 75 лет без войны». Действительно, потрясение, которое оставила после себя Вторая мировая война в нашей части мира, стало основой фундаментальных изменений. В центр общественного договора переместились права человека, сформулированные в Всеобщей декларации ООН (1948), а Нюрнбергский трибунал над преступниками, развязавшими агрессивную войну, позволил сформировать международное уголовное право.
Но говоря о «мирном» времени, мы удобным для себя образом выносили за скобки войну в Югославии, войны в Чечне и Грузии, геноциды в Камбодже, Руанде, Судане, Боснии — список радикальных нарушений прав человека и конфликтов можно продолжать. Из сегодняшней перспективы мы видим, что мирное время было привилегией узкого круга стран. Мир за его пределами оставался в огне.
Другой вредной иллюзией было то, что можно просто перевернуть трудную страницу истории, оставить в прошлом преступления государства против человека — репрессии, депортации, ГУЛАГ, Голодомор, Ашаршылык (голод в Казахстане в 1932-1933 годах) — и шагнуть в свободный рынок и демократию.
Антон Чехов писал: «Русские обожают свое прошлое, ненавидят настоящее и боятся будущего. Как это было бы печально, если не подумать о том, что будущее, которого мы боимся, постепенно превращается в то настоящее, которое ненавидим, и в то прошедшее, которое обожаем». И это не фигура речи: непроработанное прошлое проступает в настоящем и принимает ещё более страшные формы.
День после: правосудие переходного периода
Если посмотреть на мир вне европоцентричной и тем более россиецентричной перспективы, то мирное время и пространство сожмутся до очень ограниченного участка человеческой истории, а на передний план выйдут транзиты, разные формы переходов от авторитарных и тоталитарных обществ, от войн и конфликтов к более демократическому устройству и постконфликтным периодам. И если мы верим в поступательное развитие цивилизации, стремящейся к демократии и верховенству права, то очень важно понимать процессы переходного правосудия (или справедливости переходного периода). Они возвращают общество на позиции демократии после кризисных, кровавых периодов истории. Переходное правосудие (transitional justice) критически важно для выхода из колеи насилия, проработки прошлого, построения демократии, движения к справедливому обществу, устойчивому миру.
Насилие и войны существовали всегда, но только в XX веке сформулирован проект справедливости переходного периода как попытка разобраться с массовым насилием и системным нарушением прав человека после того, как они произошли. Послевоенные и постконфликтные общества создали модели для проработки трудного прошлого, реформ и построения более справедливого общества с верховенством права. Эти усилия были основаны на убеждении, что за катастрофой может последовать моральная расплата и что чудовищные преступления, получившие категорическое осуждение в публичном пространстве, не должны повториться. «Никогда больше», «Never again», «Nunca más» — становятся и обещанием и выходом.
Само понятие переходного правосудия — исторически новое явление. Термин был введен в 1980 годах, после того как были опробованы такие механизмы правосудия, как комиссии по установлению истины в Латинской Америке, Южной Африке и Восточной Европе. В 1983 году в Аргентине была создана первая комиссия по установлению истины, CONADЕР (Национальная комиссия по насильственным исчезновениям), которая расследовала совершенные диктатурой преступления — похищения и убийства. Идея индивидуальной ответственности, закрепленная в международном праве с целью восстановления справедливости после конфликта, основана на Нюрнбергском и Токийском процессах, которые осудили военных преступников во второй половине 1940-х годов.
Самое раннее определение переходного правосудия было предложено Рути Тейтель, ведущей мировой исследовательницей в области международного права и прав человека. В 1980-х годах она говорила о переходном правосудии, которое совершается в период бурных политических изменений и может включать в себя правовые меры по пресечению правонарушений, совершенных предшествующими репрессивными режимами. Определение переходного правосудия, продвигаемое ООН, говорит о нем как о многомерном социально-правовом процессе примирения с прошлыми злодеяниями, но не указывает на политические изменения как необходимое условие процессов переходного правосудия.
ООН делает акцент на реакции обществ на наследие массовых и зачастую непостижимых нарушений прав человека, которые ставят самые сложные вопросы перед политикой, правом и социальными науками.
Пять составляющих переходного правосудия
Идея переходного правосудия в отношении ошибок прошлого ведет родословную из античной Греции. Демократический период, последовавший за олигархическим «переворотом четырехсот» (411 год до н. э.) в Афинах, считается первым в истории примером переходного правосудия. Тогда восстановление демократии после периода беззакония велось по тонкой грани между возмездием и примирением: индивидуальные жалобы на нарушение прав рассматривались и удовлетворялись, но многие политические преступления подлежали широкой амнистии. Ключевая мера того процесса, докимасия (греч. δοκιμασία), была идейной и функциональной предтечей люстрации. Это процесс проверки способности граждан занимать публичные должности, чтобы оградить полис от лиц, которые были причастны к преступлениям и могли бы причинить вред.
Понимание переходного правосудия эволюционировало. Сейчас оно связано не только с осуждением конкретных лиц за их злодеяния. В первую очередь переходное правосудие ставит в центр процесса жертв, их права, достоинство и интересы, рассматривая их как ключевых партнеров и участников процесса восстановления истины и справедливости.
Каждый контекст уникален, но перед обществами, пережившими периоды беззакония, встает одна и та же дилемма: когда, как и в какой степени вступить на путь к мирному, справедливому и инклюзивному будущему, в котором преступления прошлого признаны и исправлены, а насилие больше не повторится. Согласно принципам переходного правосудия, в центре должны быть жертвы и их человеческое достоинство. Это открывает путь к новому, более инклюзивному и справедливому общественному договору, в котором участвуют все граждане и защищаются права каждого.
Традиционно выделяются четыре основных принципа (столпа) переходного правосудия:
- установление правды;
- восстановление справедливости;
- возмещение ущерба;
- гарантии неповторения.
Есть и пятый, мемориализация, который нередко виделся частью гарантий неповторения, но все чаще признается отдельным и ключевым элемента: нужно сохранить для будущих поколений память и информацию о том, что произошло.
Опираясь на перечисленные столпы, можно решать проблемы, связанные с наследием конфликтов и нарушений прав человека, сочетать правовые и гуманитарные механизм для укрепления мира и ответственности.
Литература о переходном правосудии уделяет больше внимания правде, справедливости, репарациям и люстрациям. Это искажает понимание сложности процесса переходного правосудия и создает риск его фрагментарного применения. Ведь мемориализация и гарантии неповторения — не факультативные цели, а основной предмет и содержание работы переходного правосудия.
Между местью и забвением
Переходное правосудие располагается на тонкой грани между местью и забвением, между примирением и наказанием виновных в злодеяниях. Эту дилемму по-своему решает каждое общество в попытке отстроить жизнь после массовых нарушений прав человека. Экстраполируя ее на современное понимание справедливости, мы оказываемся в дихотомии «Нюрнберг vs холодная война». Политика непримиримости к преступлениям требует наказания преступлений против человечности (Нюрнберг). Но как показывает опыт холодной войны, нередко приходится вести политику умиротворения (союзы США с правыми автократами во время холодной войны), идти на компромиссы, закрывать глаза на совершенные преступления (реакция Запада на войну России и Грузии, аннексию Крыма, отравления оппозиционеров).
Что мы понимаем под справедливостью сегодня? И если в случае сегодняшней России справедливости становится все меньше и меньше, а конец путинского режима находится где-то далеко за горизонтом, то можно ли вообще говорить о переходном правосудии?
В греческом языке слова «праведность» и «справедливость» происходят от слова dikaiosunē (δικαιοσύνη) — моральный порядок, правильные отношения с божеством и поведение в согласии с ними, праведность, честность, добропорядочность, равноправие. В Никомаховой этике Аристотеля порядочность как наивысшая форма справедливости может даже преодолеть несовершенства закона. Но возможна ли универсальная формула справедливости? И может ли справедливость существовать вне контекста?
Мы привыкли думать, что худшие преступления совершила нацистская Германия. Но сейчас мы в прямом эфире наблюдаем преступления тех, чьи деды и прадеды победили нацистов. Российская агрессия в Украине стала логичным продолжением насильственного подавления Советским Союзом Венгрии в 1956 году, Чехословакии в 1968 году, манипулирования восточноевропейскими обществами, войн в Афганистане, Чечне, Сирии, вторжении в Грузию в 2008-м. Этим не ограничивается список преступлений и проявлений имперского господства, которые не считаются преступлениями.
Бремя непризнанных правонарушений превращается в внутреннюю и международную бомбу замедленного действия. Аналогичная, хотя и структурно иная динамика наблюдается в США, где нерешенное имперское наследие находит свое отражение в поляризации, недоверии к институтам и моральной дезориентации во внешней политике. Сегодня мы видим не только беспомощность международного сообщества перед лицом безнаказанности, но и открытое нарушение международного права демократическими государствами.
История показывает, что недостаточно однажды осудить совершенные когда-то преступления. Каждое новое поколение должно не просто «помнить», но и понимать, как человечество допустило такое ужасное преступление. Нужно быть способным видеть красные флаги и опасные сигналы, которые предшествовали зверствам, и те условия, которые к ним привели. Но сегодня понятая так правовая и моральная ответственность все еще остается политически немыслимой для большинства обществ.
Необходим переход всего общества на новый уровень гражданского сознания, где права и достоинство человека понимаются как неотъемлемая часть мироустройства, а человек и общество принимаются во всей их сложности. Без этого мы остаемся в том времени, где масштабные нарушения прав человека могут с высокой вероятностью повториться.
Гражданское переходное правосудие
Традиционные парадигмы постконфликтного правосудия могут применяться, когда кризисная ситуация уже миновала: режим пал, война окончилась, конфликт завершен, появилось переходное правительство. Но в случае СССР и России условия для применения мер переходного правосудия не сложились ни после Второй мировой войны, ни после смерти Сталина, ни после 1991 года. Основной парадокс послевоенного порядка заключается в том, что военная победа над фашизмом стала своего рода моральной индульгенцией, которую получил советский режим и унаследовал от него российский, обеспечив тем самым себе постоянную снисходительность и карт-бланш на собственные преступления.
Отсюда возникает вопрос: может ли ответственность быть переосмыслена, может ли она пониматься не в юридическом или процедурном ключе, а как длительный внутренний процесс, который разворачивается внутри общества? А если да, то может ли это происходить в отсутствии или в невозможности внешнего воздействия (как это было в послевоенной Германии), может ли этот процесс стать внутренней траекторией развития государств и обществ? И применительно к российскому случаю: возможно ли переходное правосудие в обществах, где не предвидится скорого перехода к демократии?
Традиционно главным актором процессов переходного правосудия видится государство. Гражданское общество выступает скорее как консультант и аудитор. Но при критическом и детальном взгляде на переходное правосудие в разных странах становится очевидно, что на самом деле главное действующее лицо в инициировании, в подготовке переходного правосудия и в обеспечении гарантий неповторения — общество. Потому что именно гарантии неповторения — цель и суть этого процесса.
Критическое переосмыслении процессов переходного правосудия открывает нам необходимость в формировании не только целостного и инклюзивного подхода, но и нового политического языка, без которого не состоится трансформация общественного сознания. Гражданская ответственность должна действовать не только в юридическом поле, но и как историческая сила, формирующая более устойчивое и инклюзивное будущее общество.
На русском языке до сих пор существует критически мало литературы, описывающей процессы переходного правосудия. В 2023 году в книге The Role of Civil Society in Transitional Justice: The Case of Russia исследовательница Сельби Дудиева проанализировала возможности гражданского общества в процессах переходного правосудия. Гражданское общество может участвовать во всех механизмах переходного правосудия. Сельби много пишет о работе «Мемориала» и церкви на Бутовском полигоне, где расстреливали и хоронили жертв сталинских репрессий. На их примере она показывает, что гражданское общество может участвовать в переходном правосудии за пределами государственного охвата.
Участие в мемориализации — наиболее доступный способ работы с трудным прошлым и настоящим в неблагоприятных политических условиях, он позволяет конструктивно обращаться к прошлому, усиливать голоса жертв, бороться с безнаказанностью, обнародовать имена жертв, вести адвокацию справедливости. Не существует, уверена Сельби, универсальных способов участия гражданского общества в переходном правосудии. Открывается пространство для собственного осмысления и формирования видения процессов будущего переходного периода.
Модели на будущее
Сегодня в российском обществе сформировался значительный потенциал сопротивления, осмысление насилия и требование перехода к демократии. Это подтверждается возникновением различных моделей переходного правосудия и видения устойчивого мира.
Например, доклад «100 дней после Путина» представляет модель переходного правосудия, разработанную российскими юристами при поддержке «Мемориала». Она предлагает прежде всего осудить государственный террор и восстановить права жертв. Все меры доклада структурированы в четыре пакета:
- конституционные сценарии, обеспечивающие демократический переход;
- демократизация (отмена авторитарных правовых норм, реформа избирательной системы);
- меры переходного правосудия, ориентированные на восстановление прав жертв, люстрация репрессивных органов и должностных лиц, судебная реформа и преследование системных преступлений
- меры по урегулированию войны в Украине: признание факта агрессии, репарации, создание комиссии по установлению истины, признание мандата Международного уголовного суда, усиление внутреннего законодательства по военным преступлениям.
В 2023 году на Платформе антивоенных инициатив появился Манифест устойчивого мира, подготовленный широкой коалицией гражданских активистов, ученых, экспертов при горизонтальной, инклюзивной организации работы. Это дорожная карта перехода к новой политической культуре средствами, доступными гражданскому обществу уже сегодня. То есть не просто разговор о горизонтальной демократии, а попытка применить ее на практике, выходя за рамки обычных моделей мышления, рассматривая все темы и группы, а не только те, что часто попадают в зону публичного обсуждения. Нам было важно затронуть проблемы окружающей среды, гендерного равенства, инклюзивности, мы пытались увидеть истоки насилия и продумать способы выхода из него исходя из деколониальной перспективы.
Центральной частью манифеста стала глава о переходном правосудии как основе устойчивого мира и о необходимости устранить укоренившиеся последствия безнаказанности, системного насилия и авторитарного правления. Для России это означает четкое признание незаконности оккупации украинских территорий, их деоккупацию, восстановление международно признанных границ Украины, и устранение ущерба, нанесенного агрессией. Мы постарались описать процессы переходного правосудия в комплексном плане действий, выходящем за рамки простых соглашений о прекращении огня и направленном на глубокие социальные и институциональные перемены, необходимые для построения демократического, свободного и мирного общества.
Подобные построения и их обсуждение в обществе очень полезны для выработки нормативного ориентира и навыка демократических практик, направленных на формирование инклюзивности, прозрачности и ненасилия как новой нормы. Но главное, это практика для будущих политических сил в формировании себя в рамках новой, более инклюзивной демократической культуры.
Международный опыт: проблемы и лучшие практики
Необходимо дифференцированно, критически взглянуть на международный опыт переходного правосудия. Извлечение уроков не означает копирования чужих рецептов – требуется понимание и сопоставление как передовых практик, так и допущенных ошибок, особенно в долгосрочной перспективе.
В ЮАР важной частью постапартеида стали институты гражданского общества, которые работают над предотвращением пыток, повышением осведомленности и поддержанием памяти жертв. Однако спустя более чем 20 лет после завершения работы Комиссии по установлению истины и примирению (TRC) большинство жертв серьезных нарушений прав человека времен апартеида не получили рекомендованных комиссией компенсаций. Хотя международное и национальное право признают, что возмещение должно быть выплачено, правительство ЮАР не полностью выполнило эти рекомендации. Гражданское общество вынуждено продолжать длительную борьбу за выплаты и за культуру ответственности.
Опыт переходного правосудия в Сербии показывает, что после жестокого конфликта политические элиты могут продвигать нарративы, которые оправдывают насилие, пересматривают или оспаривают международно признанную версию событий. Будучи подвержены реваншизму, они пытаются оправдать решения предыдущего режима, реабилитировать его, реанимировать политику, которая привела к конфликту.
Созданные в Сараево и Сребренице комиссии для расследования преступлений первой половины 1990-х годов вызвали неоднозначную реакцию: их инициаторы провозглашают цель установления единой истины и приверженности фактам и жертвам. Напротив, правозащитники и наблюдатели видят в акценте на сербских жертвах попытку уравнять ответственность сторон и релятивизировать вину сербов за преступления в Боснии и Герцеговине. Такое переосмысление событий может привести к переквалификации сербской стороны из главного правонарушителя в одну из воюющих сторон. Такое переписывание результатов Международного трибунала по бывшей Югославии недопустимо.
Пример Аргентины показывает, что несмотря на попытки политиков ограничить ответственность за прошлые преступления через законодательные барьеры и помилование преступников, устойчивое давление гражданского общества и правозащитных организаций все-таки позволяет вести судебное преследование преступников. С 2003 года (через 20 лет после краха диктатуры), после отмены иммунитетов, началась новая волна судебных процессов. К 2010 году более 800 обвиняемых предстали перед судом, около 200 были осуждены. Преследуются не только военные, но и гражданские соучастники преступлений, включая священнослужителей, судей и бывших министров. Параллельно поданы тысячи ходатайств о компенсациях по программам, принятым в начале 1990‑х. Хотя эти программы критиковались как способ «откупиться» от преступлений, они помогли утвердить идею ответственности государства и стали значимой практикой восстановительного правосудия.
На новом витке процессов переходного правосудия в Аргентине особое внимание уделяется не только женщинам, но и детям, и молодым людям. Признание их как отдельных категорий жертв и активных участников восстановительных процессов имеет ключевое значение для преодоления разрыва межпоколенческих циклов насилия и безнаказанности.
Последствия конфликтов и репрессий особенно тяжело сказываются на молодых людях. Нападения на школы, принудительная вербовка, сексуализированное насилие, насильственные перемещения, лишение медпомощи: эти и другие нарушения глубоко травмируют жертв и ограничивают их будущее. Для полного понимания масштабов и последствий нарушений необходимо слышать их голоса и учитывать их право выражать мнение по вопросам, касающимся их жизни, в соответствии с возрастом, как это закреплено в Конвенции о правах ребенка.
Польское движение «Солидарность» представляет ценную модель ненасильственного сопротивления и институционального обучения, создавая параллельные социальные структуры. Рабочие, инженеры, преподаватели, священнослужители и студенты выстраивали практики самоуправления и коллективной ответственности, формально добиваясь профсоюзных прав, а фактически отрабатывая способы автономного управления.
Эхо подобных практик прослеживается и на платформе антивоенных инициатив, которая функционирует как демократическое сообщество с уставом, процедурами и сменяемостью коллегиального органа. Отдельные гражданские инициативы не только продолжают работу, направленную на прекращение агрессии против Украины, преодоление последствий войны и становление демократии в России, но и оказывают взаимную поддержку, укрепляют международную солидарность, налаживают взаимодействие с европейскими правительствами и международными институтами.
***
Российское общество должно трезво оценивать свои силы и работать сразу в нескольких направлениях. Нужно продумывать сценарии на будущее, рассчитывая, что когда-то откроется окно возможностей, и уже сейчас продуцировать структурные изменения, которые могут потребовать, как и в других обществах, работы поколений. В каждом из сценариев целесообразно сохранить уже существующие практики: работу «Мемориала», практики просвещения, которые Школа гражданского просвещения ведет уже более 34 лет, новые совместные инициативы гражданского и антивоенного сообществ, включая яркие примеры ФАС, солидарность ЛГБТК+, возникающие деколониальные инициативы, которые показывают способность общества сопротивляться и формировать запрос на новые культурные и политические нормы.
