Россель — это фамилия, а звали его Луи Натаниэль, французский офицер инженерных войск и страстный патриот Франции. В самом начале франко-прусской войны он оказался вместе с Рейнской армией в окружении в Меце. Пассивность и глупость французского генералитета, проигрывавшего одно сражение за другим, приводила его в ярость.
Когда 29 октября 1870 года был подписан акт о капитуляции Рейнской армии, Россель, переодевшись крестьянином, сумел пробраться через вражеские линии в Бельгию, а оттуда — во Францию.
К тому времени император Наполеон III сидел в плену, его режим был свергнут молниеносной сентябрьской революцией, Париж задыхался в немецкой осаде, а назначенный революционным диктатором Леон Гамбетта пытался собрать на Луаре новую армию для его деблокады. Россель произвел на него такое впечатление, что 26-летний отчаяный капитан был немедленно повышен в звании до полковника и отправлен в командировку (совершенно, по его словам, бесполезную) — собирать сведения о ресурсах и настроениях в северных департаментах.
Путь в Коммуну
Гамбетте не удалось переломить ход войны. Его сырые армии, набранные из почтенных отцов семейств и молодежи, никогда не державшей оружия в руках, рассыпались при столкновении с вымуштрованными германскими корпусами. Осажденный Париж был на грани голодной смерти, и в феврале 1871-го французское правительство подписало предварительный мир, согласившись сдать немцам Эльзас и часть Лотарингии.
Россель едва не плакал от отчаяния, призывая к тотальной войне:
Ошибка, которую мы совершаем, заключая мир, — та же самая, что привела к гибели Карфагена. Благополучный и немного скептический народ всегда поддается соблазну совершить эту ошибку. Нам не хватает терпения; мы заключаем мир так же опрометчиво, как и начинали войну.
Он приводил в пример Наполеона, взявшего Москву в 1812 году, а потом еле унесшего ноги из России:
Почему бы пруссакам не испытать той же участи?
Тем более что в 1793 году французы уже показали, как можно выстоять против всей Европы. Но и сам Россель признавал, что времена изменились:
Наш народ слишком большой скептик. 80 лет назад его можно было воспламенить до фанатизма идеями свободы, равенства, всемирной демократии; ну, а что теперь?..
И вот посреди этой безысходности он узнает, что 18 марта 1871 года Париж восстал — восстал против правительства, ведущего переговоры с немцами. «Один город взялся за оружие. В отчаянии я хватаюсь за этот лоскут отечества, — пишет он и подает рапорт об отставке военному министру: — В стране воюют две партии, и я без колебаний становлюсь на сторону той, которая не подписала мирный договор и не включает в свои ряды генералов, виновных в капитуляции».
Ему совершенно безразлична социальная подоплека парижских событий. Социализм, Прудон, Маркс — все это для него пустой звук:
Я не знал, кем были повстанцы, но я знал, против кого они восстали, и этого было достаточно.
Для Росселя революция — лишь средство доведения войны до победного конца. Прибыв в Париж, он объясняет это «комиссии по идеологии», от которой зависел прием на службу:
Не буду врать, что глубоко изучал социальные реформы, но я испытываю ужас перед тем обществом, которое только что с такой трусостью продало Францию врагу.
Тут есть одна неувязка, которой ему впоследствии ткнули в глаза. Еще 22 марта Коммуна заявила, что революция отнюдь не направлена против германский армий и не собирается пересматривать предварительные условия мира. Но во-первых, Россель узнал об этом с большим опозданием, уже несомый парижским водоворотом. А во-вторых, никакого другого варианта продолжить борьбу с внешним врагом у него в любом случае не осталось. «Деревня инертна, буржуазия труслива, чиновничество либо ненадежно, либо пассивно», — признавал сам Гамбетта. Оставалась надежда лишь на повторение чуда 1793 года, когда революционная столица подняла Францию на дыбы против интервентов — и победила. «Возможно, это невозможно — но абсолютно необходимо», — вот девиз, которым руководствовался Россель.
В его оправдание можно сказать, что об этом мечтал не он один. «Торжество революции могло бы оживить не совсем угасший во Франции патриотизм, — писал видный коммунар Гюстав Лефрансе. — Быть может, победоносное коммуналистическое движение рассеяло бы как дым призрак новой германской империи!»
Однако на пути к этой цели было одно немаленькое препятствие — сначала нужно было победить обосновавшееся в Версале правительство Адольфа Тьера.
Анархия — мать (бес)порядка
В военной верхушке Коммуны, состоявшей из авантюристов всех мастей, профессиональных революционеров, а также внезапно ставших офицерами вчерашних пекарей и шорников, Россель столь явно выделялся своим профессионализмом, что быстро получил пост начальника штаба главнокомандующего — генерала Клюзере. И столь же быстро выяснилось, что командовать тому в общем-то некем. По сравнению с вооруженными силами Коммуны, состоящими из батальонов Национальной гвардии, даже постреволюционная русская армия образца 1917 года представляла собой образец порядка и дисциплины.
Начать с того, что офицеры Национальной гвардии избирались, причем по любому критерию, кроме военной эффективности. Дисциплина отсутствовала как понятие, стоило командиру отдать непопулярный приказ, и его тут же переизбирали. Весь личный состав был пропитан убеждением, что революционный дух сметет любое препятствие, а потому военная подготовка совершенно излишня — разве не профессиональная императорская армия продула пруссакам все сражения и в итоге сдалась в Меце и Седане?
Однако как только нужно было продемонстрировать революционный дух перед лицом противника, он куда-то испарялся. Вот как описывает Россель первую попытку отбить один из парижских пригородов у версальцев:
Я выступил с семью батальонами, которые в сумме насчитывали около 2000 человек. Два батальона были совершенно пьяны; другие жаловались, что с утра не поели. Передовые роты колонны следовали за мной в более или менее стройном порядке, но остальные, офицеры которых не обладали никаким авторитетом у подчиненных, вскоре расселись по обочинам дороги, ропща на трудности марша. Затем после отдаленных пушечных выстрелов по ним прокатились две волны паники и наступил полный хаос… Видя, что невозможно вести этих людей навстречу врагу, мы решили отвести их обратно в город.
Для наведения порядка Клюзере создал было военный трибунал под председательством Росселя, однако Исполнительная комиссия Коммуны стала отменять его решения. Например, смертный приговор, вынесенный командиру 74-го батальона за отказ идти в атаку, был заменен на понижение в звании и заключение до конца войны, «исходя из прежней демократической репутации обвиняемого». Не вердикт, а мечта труса.
Россель вынужден был довольствоваться беззубыми угрозами:
Пьяные солдаты, а также те, кто позорит мундир, появляясь в компании проституток, будут вне очереди отправляться на передовые позиции!
Напугал! С передовых позиций — даже если они до них доходили — все желающие просто исчезали в любое удобное для себя время. Так 30 апреля пришло известие, что ключевой в оборонительном поясе Парижа форт Исси брошен национальными гвардейцами. Клюзере бросился туда с наспех собранными резервами и сумел занять форт, опередив версальцев на считанные минуты. Но напуганный падением Исси исполком Коммуны уже вынес постановление об аресте генерала, так что сразу по возвращении в Париж он был препровожден в тюрьму. На его место назначили Росселя.
Кажется, казус Клюзере должен был избавить нового главкома от последних иллюзий, но он все еще надеялся на проблеск коллективного разума Коммуны. Напрасно.
Тон в ней задавали два типа людей. Один был представлен откровенными мерзавцами — такими, как Рауль Риго, прокурор Революционного трибунала, которому лишь краткость парижских перипетий не позволила превратиться во французский аналог Берии. Или вот — Феликс Пиа, профессиональный демагог, до последнего дня призывавший коммунаров «не жалеть жизни во имя революции», а сам после разгрома Коммуны благополучно всплывший в Лондоне.
А вторая категория — прекраснодушные философы, спешившие построить рай земной в отдельно взятом городе. Благодаря им исполком Коммуны стоял по колено в протоколах и декретах, провозглашавших все мыслимые и немыслимые права трудящихся прямо здесь и сейчас, старательно не замечая орудийного гула, доносившегося со стороны парижских пригородов.
Обе категории испытывали врожденное недоверие к профессиональным военным, видя в каждом офицере либо потенциального изменника вроде Дюмурье, либо потенциального «могильщика демократии» вроде Бонапарта. «Революция 18 марта вышла из анархии, она живет и держится посредством анархии; через анархию она восторжествует», — оптимистично заявляла в те дни одна левая газета.
Меж двух огней
Росселя эти люди немедленно обвинили в том, что он не понимает смысла «народной армии», «не верит в баррикады, не любя и не понимая этой уличной борьбы, которая является стихией народа». А новый главком просто знал, что пассивная оборона на баррикадах — верный путь к гибели. Он вряд ли читал когда-либо Энгельса, но готов был трижды подписаться под его фразой: «Оборона есть смерть всякого вооруженного восстания; обороняясь, оно погибает еще до того, как успеет помериться силами с противником». (Цитата, которую многократно повторит в будущем политик, только что родившийся в далеком Симбирске на Волге).
Наступление на Версаль — то, чего больше всего боялось правительство Тьера, и Россель принялся готовить это наступление. Ключевым элементом подготовки стала попытка создать в недрах Национальной гвардии ударное ядро из нескольких полков, куда он предложил собрать молодых бойцов, отменив, разумеется, выборы комсостава. Что тут началось! Выборные командиры тут же усмотрели посягательство на свои полномочия: без выборов-де «при назначении будет иметь место кумовство». Раздались крики, что Россель хочет «разъединить силы революции, дезорганизовать Национальную гвардию» — как будто она уже не была дезорганизована. Всюду вынюхивавший заговоры Пиа заявил на исполкоме: «Я предупреждал вас, граждане, что он предатель. Вы молоды, вы не умеете опасаться военной диктатуры».
Один историк сравнил Росселя с Этеоклом, героем трагедии Эсхила «Семеро против Фив»: воплощение добродетели, противостоящий истерии хора и трезво оценивающий перспективу обороны города. Однако в истории Росселя трагедия постоянно перемежалась с абсурдисткой комедией. Все девять дней его пребывания на посту главкома он вел упорную борьбу за удержание Исси. Приходилось лично контролировать прибытие подкреплений, чтобы те не растворились по дороге. Один из дрогнувших под огнем батальонов Россель приказал наказать, отрезав правые рукава мундиров — других средств «воспитания» у него не осталось. По словам очевидцев, эта мера «потрясла солдат и офицеров больше, чем если бы это была казнь через повешение». Но и она обернулась против главкома, ибо на следующий день несколько командиров батальонов, обещавших привести свои части для решающей контратаки, не выступили, опасаясь подвергнуться такому же позору.
9 мая форт Исси пал, а Россель подал в отставку, в последней попытке воззвать к разуму обратившись к исполкому Коммуны с открытым письмом:
Я чувствую себя неспособным и дальше нести ответственность за командование, которое все обсуждают, но чьих приказов никто не выполняет… Сегодня Национальная гвардия больше не хочет сражаться, а вы спорите по процедурным вопросам.
Его письмо прогремело как пустое ведро, слетевшее с лестницы, после чего дела пошли по-старому.
Росселя решено было отдать под трибунал, и он было махнул рукой — делайте что хотите! — но узнал, что председательствовать на нем будет подполковник Колле, вчерашний коммивояжер, которого он лично отчитал за трусость под Исси. Это был уже слишком, и экс-главком ушел в подполье, благо спрятаться в самом большом тогда городе Европы было где. «Вместе с Росселем всякое военное дарование покинуло коммунаров», — ликовали в Версале.
С этого момента все было окончательно предрешено. Пруссаки досрочно отпустили французских военнопленных, из которых под Версалем была сформирована 120-тысячная армия. Коммунары опомнились, когда она уже ворвалась в Париж. В последние дни мая Коммуна умирала в страшных корчах, с боем сдавая квартал за кварталом, но не забыв потешить себя напоследок расстрелом заложников и сожжением общественных зданий, включая дворец Тюильри.
Россель наверняка мог бы бежать — из Парижа это было сделать даже проще, чем из Меца (кстати, тот же Колле вскоре в целости и сохранности присоединится к Пиа в Лондоне). Но он остался и был арестован 7 июня: так, избежав одного трибунала, он попал под другой.
Вердикт был ясен заранее. По французским законам, прошение офицера об отставке должно быть изложено без всяких мотивов, тем более политических, и вступает в силу лишь с момента утверждения его военным министром. Россель, отправляясь в Париж, такового утверждения не дождался, формально оказавшись дезертиром. После того как был оглашен смертный приговор, несколько известных людей, включая Виктора Гюго, ходатайствовали о помиловании. Ходили слухи, что Тьер предлагал его Росселю в обмен на добровольное изгнание и абсолютное молчание — тот отказался. За два часа до расстрела, прощаясь с адвокатом, он попросил передать друзьям, что
единственным честолюбием, побудившим его принять участие в Коммуне, было возобновить войну с немцами.
Урок, выученный де Голлем
По словам биографов де Голля (Жана Лакотюра, Жан-Люка Барре), он с молодости увлекся Росселем, изучая его биографию буквально с карандашом в руке. Это пригодилось ему в июне 1940 года, когда будущий лидер «Свободной Франции» оказался в том же положении, что и объект его интереса: один против всей страны, не желающей больше воевать; приговоренный к расстрелу «за дезертирство», правда заочно. И тоже ссылающийся на идеалы 1793 года, в каковом была принята конституция, провозглашавшая: французский народ не заключает мира с врагом, который оккупирует его территорию.
Главный урок, который вынес де Голль из злоключений Росселя: хочешь иметь надежную политическую крышу — сделай ее сам. Именно поэтому в «Военных мемуарах 1940-1945 годов» так мало написано о войне и так много о политике.
В политике же Де Голль показал себя тонким и абсолютно безжалостным игроком. В борьбе за власть и пост главы временного правительства, признанного союзниками, он не чурался никаких средств. Что убийство адмирала Дарлана, уже было оттеснившего де Голля на обочину политического процесса, было делом рук голлистов — нынче секрет Полишинеля. Впрочем, большинство конкурентов были отодвинуты в сторону не пулями, а хитроумными интригами, как это произошло с генералом Жиро, которого пестовал в качестве потенциального лидера освобожденной Франции не кто иной как могущественный президент США Франклин Рузвельт.
С нехарактерной для профессионального военного ясностью де Голль осознал: главный вопрос — завоевание политической власти. А уж эта власть и направит армию на правильного врага, и поставит командовать ей правильного человека — безразлично какой политической ориентации. В 1943-м, когда в Алжире был создан Французский экспедиционный корпус для участия в боевых действиях в Италии, он назначил его командующим не представителя «Свободной Франции», а генерала Жюена, верно служившего коллаборационисткому режиму Петена вплоть до высадки англо-американцев в Северной Африке. Группа верных соратников явилась к де Голлю с жалобой на это решение, но он отбрил их ответом:
Вы что, разбираетесь в достоинствах генералов? Жюэн будет командовать в Италии, и он будет награжден раньше вас.
Из старых бойцов «Свободной Франции» только Леклерку было позволено сформировать знаменитую 2-ю бронетанковую дивизию, освобождавшую Париж в 1944-м. А так новая деголлевская армия была все той же старой петеновской за вычетом совсем уж одиозных фигур. И ничего, воевала с немцами с тем же упорством и пылом, что в 1941-1942 годах против англичан в Сирии и американцев в Алжире.
Де Голль, как и Россель, пошел на альянс и с коммунистами — но уже на своих условиях. И сразу после освобождения Франции быстро прижал к ногтю партизанскую вольницу Французских внутренних сил (FFI), в которых «красные» имели огромное влияние и на которые делали серьезную ставку в политических раскладах. Один из ветеранов FFI вспоминал, как де Голль принимал смотр их отряда: «Наши офицеры были полны желания выразить ему свое уважение. Что сделал де Голль? Он прошел мимо них с мрачным лицом и задал им единственный вопрос: „Какое звание вы имели в регулярной армии?“ Для них это стало холодным душем. А для него важно было поставить нас на место».
Правая пресса будет восторженно писать, что де Голль «вырвал клыки коммунистам», а левая – возмущаться его презрением к «истинным героям Сопротивления». Но дело тут не в презрении, а в желании де Голля, пользуясь уроками Росселя, вернуть Францию в качестве воюющей страны в Антигитлеровскую коалицию, но не допустить повторения 1871 года. Отдадим должное: ему это удалось в полной мере — участие французского представителя в подписании Акта о безоговорочной капитуляции Германии в Карлсхорсте тому подтверждение.
А вот его русские коллеги (и в частности, некий поручик Тухачевский, сидевший с ним в одном немецком лагере в Первую мировую) в силу своей политической необразованности оказались не так прозорливы. Им бы почитать хотя бы манифест ЦК РСДРП от 1 ноября 1914 года, в котором ясно говорилось: «Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг, указываемый опытом Коммуны…»
Да, большевики, как и де Голль, тоже внимательно изучали опыт Парижской коммуны, и, увы, тоже оказались способными учениками. Очень способными…
