Не волонтера, которому нельзя поссориться с оккупационными властями, иначе не дадут спасти людей, а наблюдателя, задача которого — смотреть и записывать, а если поможешь кому-нибудь по дороге, то эта помощь будет на грани нарушения профессиональной этики.
Смотри и записывай!
Лет двадцать назад так можно было. Можно было аккредитоваться в Министерстве обороны и поехать на войну, а там сбежать от офицера, который пытается руководить твоей деятельностью, познакомиться с местными и пожить несколько дней их жизнью. Я так делал, и когда удавалось написать репортаж и привезти фотографии, у меня было ощущение, что вот, я показал людям, как выглядит то, что они натворили, а они сейчас ужаснутся и прекратят.
Ложное ощущение.
Они не прекращают. Иногда я думаю, что им это нравится — устраивать гуманитарные катастрофы.
И все же меня не оставляет мысль: как там? Как там, где война, на самом деле?
В мировых СМИ гуманитарная катастрофа в Олешках выглядит практически светским мероприятием. Мелания Трамп попросила. Воюющие стороны остановили огонь. Семьсот человек эвакуировали. Кто хотел — в Россию. Кто хотел — в Украину через Белоруссию. Привезли специально обученных российских журналистов, чтобы заснять гуманитарную акцию. Президент Зеленский присвоил Мелании Трамп орден. Меня сейчас стошнит.
Говорят, что в Олешках до гуманитарной операции жило (если так можно сказать) две тысячи человек. В социальных сетях пишут, что эвакуировали не 700 человек, а 300. Значит, около полутора тысяч еще точно осталось.
А огонь возобновился.
Что значит: огонь возобновился? Там килл-зона. Украинские войска охотятся дронами на все, что движется. Российские войска заминировали все вокруг, так что не выедешь, не убежишь. До ближайшего населенного пункта вне килл-зоны двадцать километров. Ноябрь. Не дойдешь. Под ногами мины, над головой дроны.
И все же люди идут. Их пытаются эвакуировать отчаянные волонтеры. Почти все, что я знаю об Олешках, я знаю из их социальных сетей. Обожженный человек, крайне истощенный человек, женщина с младенцем, бабушка с инсультом…
Если бы я был газетным репортером в Олешках, я спросил бы откуда у женщины младенец в городе, которых находится в килл-зоне четыре года. Это история любви? А как она рожала своего малыша?
Волонтеры пишут, что у всех машин скорой помощи в Олешках выбиты все стекла. Это значит, что в Олешках до сих пор есть скорая помощь? И там на этих разбитых машинах работают как минимум водитель и фельдшер? Это они привезли бабушку с инсультом? Кто они? Почему они там остались? Как вышло, что они там остались?
Волонтеры пишут: «на дороге горит фура» и вообще тут и там «черные пятна от сгоревших машин». Фура? Значит все-таки кто-то пытается провезти в город продукты? Кто этот отчаянный шофер-дальнобойщик? Даже если оказаться там, не спросишь — волонтеры пишут, что он погиб. Но едут же и другие. Кто они? Как сложилась их жизнь, что они едут в Олешки?
Еще волонтеры пишут, что вывозят жителей бесплатно. Им нужны только деньги на еду, лекарства, одежду для беженцев и бензин. А бензин стоит 200 рублей за литр, да еще и не найдешь бензин нигде ближе Крыма. А небесплатно, пишут волонтеры, местные водители соглашаются вывозить людей из Олешек за 50 тысяч рублей. Это с машины или с человека? Кто эти отчаянные водители? Как сложилась их жизнь, что они зарабатывают такими смертельно опасными поездками?
Еще, если верить волонтерам, молоко в Олешках стоит 600 рублей за литр, яйца — 2 тысячи рублей за десяток, макароны — тысячу рублей за пачку. Молоко в десять раз дороже, чем в России, яйца в двадцать раз дороже, макароны дороже в пятьдесят раз. Но кто-то же привез туда эти яйца, это молоко, эти макароны. Кто-то же держит там, в Олешках, магазин. Что за жизнь у этих людей? Как она сложилась, что люди держат магазин в Олешках?
Говорят, в первой деревне вне килл-зоны живет женщина, которая работала в Олешках на рынке. Ее знает весь город. У нее останавливаются все беженцы, а она старается их кормить. Где она берет еду? Ей привозят гуманитарную помощь? Что именно? Как часто?
Я не могу избавиться от ощущения, что сильные мира сего немедленно прекратили бы войну, если бы хоть на минуту побывали в ее доме.
Но это ложное ощущение.
