Переговоры методом бомбометания. Промежуточные итоги войны в Заливе

Президент США Дональд Трамп не раз заявлял о скорой сделке с Ираном, но она так до сих пор и не заключена. Что уже показал этот конфликт и сколько продлится состояние «ни мира ни войны»?

Конфликт нового типа

Конфликт носит весьма специфический характер. Он не укладывается ни в традиционные представления о ближневосточных конфликтах, ни в привычные модели вооруженных противостояний в целом. Нынешнее перемирие — по сути, продолжение того же конфликта, но иными средствами. Обе стороны достаточно прагматично и даже цинично воспринимают периодические попытки переговоров: их цель заключается не в достижении мира или долгосрочного прекращения огня, а в том, чтобы вынудить оппонента принять твои условия.

Ключевая задача для Ирана — получить гарантии, что любое соглашение с США обеспечит его безопасность и предотвратит повторение подобного конфликта. Кроме того, Тегеран заинтересован в формировании новой архитектуры безопасности в регионе Персидского залива и Ближнего Востока. Иранское руководство высоко оценило фактор Ормузского пролива как инструмент давления и, судя по всему, хотело бы в той или иной форме институционализировать его. Иранцы даже были готовы обсуждать формы совместного управления этим инструментом с некоторыми арабскими государствами региона — впрочем, те интереса к предложению не проявили.

США стремятся решить несколько задач.

• Во-первых, добиться результата, который Дональд Трамп мог бы представить как собственную политическую и дипломатическую победу.
• Во-вторых, гарантировать, что Иран не представляет угрозы безопасности Израиля.
• В-третьих, обеспечить такой режим контроля над иранской ядерной и ракетной программами, который исключал бы их использование в военных целях.

Между сторонами продолжается сложная дипломатическая игра. Периодически звучат предложения о взаимных уступках, тут же за ними следуют отказы или пересмотр заявленных позиций. Такая динамика вполне объяснима. Ни одна из сторон пока не получила самого важного — надежных гарантий безопасности: речь идет как о гарантиях для Ирана, так и о гарантиях для Израиля. Именно отсутствие взаимоприемлемой формулы безопасности остаётся главным препятствием на пути к устойчивому урегулированию.

В Иране между тем все активнее обсуждается предсказуемая идея: а не стоит ли все-таки создать собственное ядерное оружие? Для многих представителей иранского политического класса опыт взаимодействия с США стал подтверждением того, что ни одно соглашение с Вашингтоном не является надёжной гарантией безопасности. Дополнительным аргументом служат заявления израильского руководства, которое даёт понять, что его не устраивает сам характер существующего политического режима в Иране и что работа по его ослаблению и демонтажу будет продолжена.

Без появления нового механизма регионального сдерживания, без очевидного поражения одной из сторон или без возникновения принципиально новой системы гарантий безопасности рассчитывать на быстрое завершение конфликта не приходится. Наиболее вероятным сценарием остается сохранение нынешнего состояния «ни мира, ни войны», которое может весьма затянуться.

Ещё одна важная особенность: это конфликт на истощение. Разумеется, Иран не способен подорвать экономическую устойчивость США. Однако Тегеран будет стремиться оказывать давление как на мировую экономику, так и на американские интересы в расчете на политические изменения внутри США — прежде всего на ослабление позиций республиканцев на промежуточных выборах и возможную корректировку американской внешней политики. Американская сторона, в свою очередь, исходит из предположения, что дальнейшее ухудшение экономической ситуации в Иране со временем приведет к серьезному внутриполитическому кризису и, возможно, к трансформации власти.

Запас прочности имеется у обеих сторон. Конфликт вновь показал, насколько опасно недооценивать даже ослабленного противника. Иран вступил в противостояние, находясь далеко не в лучшей стратегической позиции, однако сумел продемонстрировать способность не только сохранять устойчивость в условиях сильнейшего давления, но и консолидировать вокруг себя значительную часть общества или, по крайней мере, формировать достаточную социальную базу поддержки.

Тегеран показал и способность наносить противнику ощутимый ущерб. Иранские ракеты и беспилотники, как правило, стоили значительно дешевле тех систем, которые использовались для их перехвата, что создавало дополнительную нагрузку на оборонительные возможности противника. А эффективность ряда иранских ударов оказалась достаточно высокой.

Традиционно конфликт рассматривают как противостояние двух сторон, объединяя США и Израиль в единый лагерь. Подобный подход был упрощением и раньше, нынешний же этап конфронтации особенно ярко продемонстрировал, что каждый из союзников преследует собственные цели. Более того, в отдельных случаях действия одного партнера могут осложнять достижение целей другого.

Если говорить об Израиле, то его стратегическая задача заключалась именно в ослаблении или демонтаже политического режима в Иране, а не в его трансформации и не в поиске компромиссного соглашения. Показательным в этом контексте выглядит устранение Али Лариджани — политика, которого многие в США рассматривали как относительно прагматического собеседника и потенциальный канал для переговоров. Ликвидация подобной фигуры в момент острого кризиса, когда он мог играть роль связующего звена внутри иранской политической системы, трудно интерпретировать как шаг, направленный на создание условий для деэскалации. Напротив, такие действия выглядят логичными лишь в том случае, если целью назначается не поиск мира, а обострение конфронтации.

Кто сейчас руководит Ираном

Одним из важнейших политических последствий конфликта стало окончательное укрепление позиций Корпуса стражей исламской революции (КСИР). Эта структура и раньше обладала колоссальным влиянием в политической системе Ирана, теперь ее роль стала ещё более заметной и институционально закрепленной. КСИР получил возможность открыто артикулировать собственную позицию по ключевым вопросам внутренней и внешней политики. Иранское Министерство иностранных дел сегодня играет преимущественно исполнительную и коммуникационную роль. Оно может вести переговоры, передавать сигналы и формулировать дипломатические инициативы, но принятие принципиальных решений без одобрения структур, связанных с КСИР, практически невозможно.

В качестве символа происходящих изменений нередко называют Ахмада Вахиди, который после начала конфликта приобрел огромную популярность внутри страны. Многие западные аналитики уже строят привычные схемы влияния, помещая Вахиди в центр иранской политической системы. Это упрощение. Иран по-прежнему остается сложной системой коллективного управления, которую условно можно сравнить с крупной государственной корпорацией, где различные политические, военные, религиозные и экономические группы представлены в своеобразном «совете директоров». Сегодня большинство мест в этом условном совете действительно принадлежит представителям КСИР и связанным с ним кругам. Новым фактическим «председателем совета директоров» всё чаще называют Моджтабу Хаменеи, который считается фигурой, глубоко интегрированной в силовой блок.

Но Иран не такое государство, функционирование которого полностью зависит от одного лидера. Верховный лидер традиционно выполнял роль политического арбитра и балансира между различными центрами влияния. Сама система управления настолько разветвлена и институционализирована, что способна сохранять устойчивость даже при серьезных потерях среди ключевых фигур. Более того, далеко не все люди, принимающие стратегические решения, — публичные политики или широко известные персоны. Это одна из характерных особенностей иранской модели власти: многие реальные центры принятия решений остаются в тени. Именно поэтому устойчивость и адаптивность системы значительно выше, чем предполагают внешние наблюдатели.

Тем не менее именно КСИР выступает главным бенефициаром конфликта и наиболее влиятельным институтом страны. Это делает весьма вероятным сценарий дальнейшей эволюции политического режима в сторону военно-бюрократической корпорации, где силовые структуры будут играть определяющую роль не только в вопросах безопасности, но и в экономике, политике и внешних связях.

Особое значение приобретает вопрос послевоенного восстановления страны. По различным оценкам, совокупный ущерб, нанесенный иранской экономике, может достигать 260 млрд долларов. Кто будет заниматься восстановительными работами? В условиях санкций, ограниченного доступа к иностранным инвестициям и ослабления частного сектора именно структуры, связанные с КСИР, обладают необходимыми организационными возможностями, кадровыми ресурсами и финансовыми инструментами для исполнения крупных инфраструктурных проектов. Ситуация во многом напоминает период после окончания ирано-иракской войны, когда активное участие КСИР в восстановлении страны превратило его не только в военную, но и в одну из ключевых экономических сил Ирана. Сегодня этот процесс, вероятно, повторится в еще более развернутом виде, и КСИР закрепит свой статус центрального политико-экономического института Исламской Республики.

Сплочение иранского общества вокруг флага все-таки произошло. Насколько долговременное, сказать сложно. Власть, как обычно, получила еще один инструмент по затыканию рта диссидентам и недовольным: сейчас любой критик — сторонник войны против Ирана. С одной стороны, всякий патриотически настроенный иранец вынужден поддерживать этот режим, потому что он представляет родину. А для иранцев понятие родины очень существенное. А с другой стороны, сам режим расправляется с недовольными под тем предлогом, что все недовольные работают на Запад. 

Что у Ирана с ядерным оружием

Оценить состояние иранской ядерной и ракетной программ крайне сложно. Каждая из сторон конфликта заинтересована в формировании собственной версии происходящего: противники Ирана подчеркивают величину ущерба, Тегеран, напротив, стремится его минимизировать. Достоверная картина скрыта за информационной войной и политической риторикой. Однако одно последствие конфликта уже очевидно: в Иране существенно активизировалась дискуссия о необходимости создания собственного ядерного оружия как инструмента стратегического сдерживания. Официального решения по этому вопросу, насколько можно судить, пока не принято. Но дискуссия вышла из экспертных кругов и стала частью более широкого политического обсуждения, и это само по себе имеет большое значение.

В начале 2000-х годов аятолла Али Хаменеи издал фетву, запрещающую создание и использование ядерного оружия. Она рассматривалась иранскими дипломатами как одно из морально-религиозных обоснований мирного характера ядерной программы страны. Сегодня формируется новая интерпретация фетвы. Представители окружения Моджтабы Хаменеи подчеркивают, что фетва — мнение конкретного религиозного авторитета и не обязательно должна автоматически связывать его преемников. Иными словами, новый верховный лидер не обязан придерживаться всех решений предшественника.

Если углубляться в богословские аспекты вопроса, ситуация становится ещё более сложной. В шиитской традиции степень обязательности следования фетвам зависит от религиозного авторитета конкретного муджтахида для каждого верующего. Существует давняя дискуссия, в какой мере должны сохранять силу религиозные предписания после смерти их автора. Именно поэтому вопрос о фетве Хаменеи нельзя рассматривать исключительно как юридическую или политическую проблему — он затрагивает сложные вопросы шиитской религиозной традиции. Окружение Моджтабы Хаменеи предпочитает избегать однозначных заявлений по данной теме, а из Тегерана звучат сигналы, что будущий верховный лидер еще занял позицию о необходимости ядерного оружия. Подобная неопределенность может быть элементом внутренней дискуссии, но одновременно может выполнять функцию политико-психологического давления на внешних оппонентов в ходе переговорного процесса.

Главным политическим уроком конфликта для иранского руководства стала идея «никогда снова». В Тегеране исходят из того, что страна должна получить гарантии невозможности повторения подобного кризиса.

Возникает вопрос о новой системе сдерживания. Если несколько лет назад в качестве ее основы рассматривались региональная дипломатия, сеть союзников и развитие ракетного потенциала, то сегодня все больше представителей политического и экспертного сообщества приходят к выводу, что единственный надежный инструмент стратегического сдерживания — обладание ядерным оружием. Будет ли принято такое решение — вопрос открытый. Но сам факт смещения дискуссии в этом направлении свидетельствует о глубокой трансформации иранского стратегического мышления под воздействием войны.

Война и страны Залива

Война затронула страны Залива совершенно по-разному. Экономики Объединенных Арабских Эмиратов и Саудовской Аравии пострадали от блокады Ормузского пролива в значительно меньшей степени, чем экономики Кувейта или Катара. В марте–апреле доходы от продажи нефти у Саудовской Аравии не только не упали, но и выросли за счет скачка цен. Физические поставки сократился, но выручка от продаж увеличилась. По состоянию на середину 2026 года Саудовская Аравия остается наиболее устойчивой экономикой в Совете сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). Несмотря на негативное влияние американо-иранского конфликта, МВФ и Всемирный банк прогнозируют рост ее ВВП примерно на 3,1%, другие оценки — даже 4–4,5%. Схожие показатели ожидаются и для ОАЭ.

Саудовская Аравия и Эмираты не настолько зависят от Ормузского пролива, у них более диверсифицированные экономики, а удары, которые наносились по их нефтегазовой инфраструктуре, носили скорее сигнальный характер. То есть «мы по вам слегка ударили, мы можем вам создать проблемы, ну, а вы уж дальше смотрите сами». И зачастую выключение производственных мощностей в этих странах происходило в превентивном режиме — чтобы избежать дополнительных ударов и потерь. В Эмиратах большие повреждения получила гражданская инфраструктура — но не нефтегазовая.

У Саудовской Аравии есть трубопровод, который позволяет перекачивать нефть на запад страны, к Красному морю. Его пропускная способность расширена до 7 млн баррелей в сутки. Их нефтехимические заводы съедают около 1,8–2 млн баррелей в сутки. На экспорт идет 4,6 млн. Это неплохой показатель, особенно с учетом роста цен. У ОАЭ трубопровод тоже есть, обходные мощности составляют около 2 млн баррелей. Также в ОАЭ собираются прокладывать дополнительную инфраструктуру для обхода Ормуза.

Самый главный выгодоприобретатель, который сидит очень тихо — это Оман. По нему тоже было несколько ударов, но и инфраструктура не повреждена, и зависимости от пролива нет.

Катар оказался значительно более уязвимым из-за зависимости от экспорта СПГ через Ормузский пролив. В зависимости от сценария развития кризиса оценки сокращения катарского ВВП в 2026 году варьируются от –5,7% до –8,6%. Иранцы нанесли серьезный удар по сжижающей станции в Рас-Лаффане, инфраструктура оказалась поражена очень сильно, что подорвало планы катарцев по наращиванию производства. На территории Катара есть американская база, один из командных центров. Имеющаяся там инфраструктура помогала американцам контролировать небо. Поэтому в первые дни Иран бил по Катару, предупреждая весь регион. Впрочем, после удара по Рас-Лаффану интенсивность атак резко снизилась.

Кувейту не повезло несколько раз. Он близко к Ирану, ему точно не обойти Ормузский пролив. Для иранцев было важно показать, что они могут эффективно действовать, и по Кувейту был произведен целый ряд ударов. В том числе с использованием старичка F-5, который иранцы подняли, и он очень удачно отбомбился. И сейчас его летчик чуть ли не национальный герой.

Во время войны Эмираты вышли из ОПЕК+. Они поняли: рано или поздно пролив будет открыт, к тому моменту возникнет дефицит сырья, и тут первый, кто будет способен этот дефицит покрыть, получит большие преимущества. Это краткосрочные планы. В долгосрочной перспективе Эмираты сбросили с себя любые ограничения по производству и необходимость следовать компенсаторным мерам. Им в этом году надо было сокращать добычу, кажется, на 0,6 млн баррелей в сутки, чтобы компенсировать предыдущие нарушения дисциплины. Естественно, им этого делать не хотелось.

Здесь можно прийти к достаточно простому выводу: единство арабских монархий номинальное. На практике эти братья готовы пользоваться бедой друг друга и никому ничего не уступать. Особенно с учетом того, что механизмы для демонстрации единства и выхода из кризисных ситуаций существуют. Как, например, своповые сделки, бартерные сделки (одни страны отдают электричество, другие от их имени поставляют энергоресурсы, например). Но на это нужна политическая воля и желание помочь соседу. Сейчас такой воли не видно.

28 апреля состоялся экстренный саммит ССАГПЗ, звучали предложения действовать совместно, едино. Такие же заявления делались в сентябре прошлого года после удара Израиля по штаб-квартире «Хамаса» в Катаре. Такие же заявления делались в июне прошлого года, когда Иран отбомбился по базе США в Катаре. Говорили даже о создании единой системы ПВО. Но ни о чем договориться не могут.

Главное, не в обиду странам Залива: их мнение сейчас учитывается в последнюю очередь. Потому что это конфликт между Ираном и США. Иранцы еще как-то пытаются демпфировать, говорят, что в третью, четвертую очередь мы обсудим, как жить с вами. Американцы вообще такого вопроса не понимают.

У славных саудовских принцев нет никакого влияния на США. Есть только борьба за то, чтобы быть самой любимой страной Залива у американской администрации. Велика фрустрация от того, что они понимают свою роль статистов. Они пытаются что-то делать, но, опять-таки, набор инструментов очень мал. Они очень глубоко зависят от поставок современных вооружений. Более того, защита, которая им оказывалась в конфликте, не бесплатна, то есть зависимость от Запада только растет.

В той или иной степени в странах Залива будет расти самосознание, готовность взять что-то на себя. Но пока что политические амбиции подкрепить нечем.

Что будет дальше

Иран и США могут продолжать нынешнюю игру минимум два месяца. У Ирана сохраняются возможности для поддержания нефтяного экспорта, не зависящего напрямую от Ормузского пролива, примерно на два–три месяца. Затем может возникнуть серьезная проблема нехватки хранилищ. Иран не прекратил экспорт нефти полностью, однако поставки после введения американской морской блокады и ограничений судоходства резко сократились. Экспорт упал на 70–80% по сравнению с довоенным уровнем, что постепенно создает риск переполнения хранилищ и вынужденного сокращения добычи. Но как минимум до середины лета Тегеран способен сохранять нынешнюю линию поведения.

Примерно столько же может терпеть и американская сторона. После июля, если администрации Дональда Трампа не удастся добиться результатов, которые можно будет представить как очевидную внешнеполитическую победу, все большее значение начнут приобретать внутриполитические факторы. На первый план выйдет электоральная повестка, а пространство для маневра может заметно сократиться.

Поэтому новое обострение вполне возможно уже в августе–сентябре. Один из сценариев предполагает возникновение серьезных проблем в иранском нефтяном секторе, что заставит Тегеран искать способы восстановления экспортных поставок и изменения текущего положения дел. Другой вариант связан с политической логикой Вашингтона: если ожидаемых результатов не будет, американское руководство может прийти к выводу, что эскалация — единственный способ изменить ситуацию в свою пользу.

Есть оценки, что Иран сохраняет возможности поддерживать добычу дольше, чем предполагает основная масса аналитиков, используя для этого хранилиша, внутреннюю переработку и непрозрачные схемы экспорта. Если так, то Тегеран может и «пересидеть» Трампа, который едва ли пойдет на перенос выборов.

Разумеется, существует и более негативный сценарий: американский президент не станет ждать середины лета, и уже в июне мы увидим новую фазу военных действий. Однако даже в этом случае конфликт, скорее всего, будет развиваться в сложившейся логике. Переговоры и обмен ударами остаются не альтернативами, а взаимодополняющими инструментами одной и той же борьбы. Они используются сторонами не для достижения устойчивой стабильности, а для принуждения противника к принятию собственных условий.

Именно поэтому дипломатические контакты и военная эскалация могут и далее следовать друг за другом, формируя затяжной цикл давления, ответных действий и новых попыток изменить баланс сил.