Новый национализм. Почему люди голосуют за Трампа и «Альтернативу для Германии»

Как назвать то, что случилось? Глобализация проигрывает национализму?

Реванш национализма

Надо уточнить, что даже на пике глобализации передвижение людей никогда не было настолько свободным, насколько свободно движение капитала. Для капитала границы были открыты, и поэтому корпорации превратились в мощных международных игроков, которые могли шантажировать правительства перемещением производства и денег в другую страну.

Но с людьми такого не было никогда, полного открытия границ для миграции не происходило. Миграция в доглобализационный период, в 1960–1970-е, юридически была даже легче, чем в 1980–1990-е и позже.

Но факт в том, что весь мир стал объединяться в единую производственную систему, глобальную. И казалось, что этим всем управляет единый класс людей. Сэмюэль Хантингтон придумал термин, а Питер Гудман потом написалцелую книгу «Человек давосский» про людей, обогатившихся в процессе глобализации, и про стандартный дискурс, что глобализация — хорошая вещь, приносит всем пользу.

Но сейчас, очевидно, происходит откат. И в целом правильно говорить, что это откат к национализму. Это реванш национального государства.

Во времена триумфа глобализации национальные полномочия выводились не только на уровень глобальных институтов: МВФ, например, Всемирный банк, разные транснациональные организации, в том числе гражданского общества, Европейский Союз — но и уходили на локальный, региональный уровень. В Европе регионы объединялись в наднациональные конструкции — «еврорегионы».

Все это в целом называлось многоуровневым управлением, и национальный уровень переставал быть ключевым. Суверенитет начинал дробиться на глобальный, локальный, региональный. И в 1990-е, например, даже были статьи, что мы возвращаемся к Средневековью, когда у человека был местный лорд, а еще император Священной Римской империи, а еще папа римский. И человек всем какую-то лояльность декларировал, находился под разными суверенитетами.

Идея национального государства подразумевает, что только одна власть главная на этой территории, полномочия национальных правительств не пересекаются территориально. Из этого складывалась идея национальной экономики, которая координируется из центра, из столицы. И поэтому, например, в XIX веке столичные города были самыми мощными: Париж, Берлин, Петербург.

И национальная культура тоже создается для этой территории. У всех людей здесь примерно одна культура, их всех в школе учат одной истории страны, у них одно историческое воображение, у них общая национальная литература. Все это часть национального канона. На пике глобализации много писали, что национальная культура уходит в прошлое, разные культуры взаимодействуют друг с другом, гибридизируются. А идея, что есть какая-то отдельная немецкая культура, французская или русская — уже скорее дело прошлого.

Что мы видим сейчас? В политике снова появляется идея национального суверенитета. И это не только, допустим, Трамп или Путин. У них давно уже была эта идея. Но даже люди, которые раньше были деятелями глобализации, начинают говорить про суверенитет. Вот, например, Марк Карни, канадский премьер, в Давосе в этом году произнес знаменитую речь: старый порядок, основанный на правилах, уходит в прошлое, возвращается национальный суверенитет. И Канада, например, должна полагаться на свои силы, развивать свою экономику. Она не может положиться на глобальные цепочки поставок. Ключевые товары она должна производить сама или хотя бы с дружественными странами. Это была речь про суверенитет. Хотя Марк Карни долго работал в GoldmanSachs, был главой центробанка канадского, потом британского. Он был адептом глобализации, а теперь превратился в умеренного, но адепта суверенитета.

Причина — вопрос отдельный. Конечно, не сам он этого захотел, а действительно меняется вся система.

Другой пример — статья Андрея Мельниченко в The Economist: крупный бизнес должен подстраиваться под цели своего правительства, соответствовать этим национальным целям. И это единственный способ выжить в новом мире и преуспеть. Понятно, что у него была простая прагматическая задача — Путину как-то залить баки, чтобы не отнял «Еврохим» и другие активы. Но одновременно он тоже обозначил глобальный поворот. Мельниченко мог бы выступить в Давосе с такой речью, и там все бы его поняли, и сказали: да, так и есть, сейчас такая тенденция.

Мельниченко тоже был бенефициар глобализации, типичный глобальный антрепренер, у которого в России интересы, но не только в России. И он не хотел от России зависеть, жить там даже не хотел. А сейчас он говорит: я возвращаюсь в Россию, хочу сблизиться с национальной властью.

Это все отражение глобальной тенденции. На политическом уровне — национальный суверенитет, на экономическом уровне — протекционистские меры, тарифы, промышленная политика.

В культуре то же самое. Вдруг выяснилось, что национальные культуры по всему миру атакованы какими-то внешними силами, и нужно их срочно защищать. Сейчас «Альтернатива для Германии» (АдГ) победила на выборах в Саксонии-Анхальт, вот они защищают немецкую культуру. То есть национальные культуры, которые, как казалось, уходят в прошлое, внезапно превратились в фетиш для огромного количества людей.

Национальное берет реванш у глобального, транснационального. Но почему это происходит?

Проигравшие бедные

Есть две основных тенденции. Первая: глобализация оставила за бортом много людей. Их жизнь ухудшилась. Это люди, которые на Западе живут в «ржавых поясах» — промышленных зонах, где заводы ржавеют, потому что остановились.

Национальная промышленность была завязана на национальную координацию экономики. А когда капитал стал глобальным, он стал производство переносить туда, где выгодно, и координировать процесс из глобальных городов. Саския Сассен написала книгу про глобальные города еще в 1991 году. Она показала, как из глобальных городов координируется вся мировая экономика и как эти города выигрывают от глобализации. Туда стекается капитал, туда приходят фирмы, которые глобальный бизнес обслуживают. Появляются новые центры экономической активности — крупные города прежде всего, в которых глобальная экономика расцветает. Но появляются и новые периферии. Это промышленные пояса. Они теряют от того, что производство переносят в развивающиеся страны. В конце 1990-х — начале 2010-х это называли «китайским шоком». В США это породило очень концентрированные места, где раньше было производство, а потом оно закрылось, потому что в Китае стало выгоднее производить. И в этих местах сконцентрировались группы недовольных.

К тому же в целом технологический прогресс делает производство более эффективным, и уже столько людей не нужно, чтобы производить то же количество товаров. Сокращается промышленная занятость, промышленные регионы страдают.

Хосе Родригес-Посе, экономический географ, написал статью «Месть мест, которые не имеют значения» («Therevenge of places that don’t matter»). То есть «месть глубинки». Глубинка по всему миру восстает против глобализации. И она себя отождествляет с националистическими политиками, которые обещают все вернуть назад.

Вот она, первая причина: люди, которые остались за бортом, выбирают политиков, которые обещают тренд развернуть. Их выбирают деиндустриализирующиеся города, сельская местность, которая ничего от глобализации не получила, а наоборот, вынуждена конкурировать с дешевым импортом, — эти места превращаются в глубинку, которая восстает против глобальных сил, начинает голосовать за националистов. И мы это видим на Западе практически во всех странах. И в США, и в Европе — везде один и тот же процесс: образуются новые периферии, там концентрируется недовольство, периферии начинают голосовать за националистов.

Проигравшие богатые

Но есть и другая причина: капитал так и не стал полностью глобальным. Например, китайский бизнес завязан на государство. Китайцы используют свое государство, чтобы захватывать рынки и расширять свою долю на них. Китайская власть беспокоится за свой, китайский капитализм. И американский, европейский бизнес понял, что, если раньше Китай был удобной производственной площадкой, то теперь он превратился в мощного конкурента. Этот вопрос стал крайне болезненным. Китайцы, например, побеждают в конкуренции европейскую автомобильную отрасль, на которой очень много всего держалось. Китай превратился в крупнейшего в мире экспортера автомобилей.

Китай тут сработал как вирус. Он ведь был главным станком глобализации. В 1990-е глобальный бизнес праздновал открытие нового пула рабочей силы. Тогда подсчитывали: Китай и Восточная Европа, если их сложить, дают миллиард новых рабочих! Именно из-за этого резко выросла прибыльность глобального бизнеса, который переносил туда производство. И считалось, что Китай — Эльдорадо такое. Он воспринимался не как угроза, а как возможность вплоть до самого последнего времени. А потом возможность превратилась в угрозу.

Потому что китайская власть всегда видела свою экономику как национальную. Но одно дело просто такой взгляд иметь. Например, в России супернационалистический взгляд на экономику, но российской экономики никто не боится, потому что она очень маленькая. А китайская экономика по паритету покупательной способности уже крупнее американской и тем более европейской. И в списке самых крупных корпораций Fortune Global 500 китайских компаний некоторое время было больше, чем американских. Китайский бизнес обогнал американский по размеру, по концентрации.

В тот момент весь остальной крупный бизнес в мире испугался и решил, что нужно сближаться со своими властями для того, чтобы защищаться. Развивающиеся страны тоже в какой-то мере пошли по тому же пути, такой же политики поддержки национального капитала.

И мы видим двойное движение. Капитал хочет прикрыться национальной властью, хочет, чтобы правительство помогло ему защититься от Китая, например. И одновременно недовольное население начинает голосовать за националистов. У них появляется кросс-классовая коалиция: и элиты за них в какой-то части, и население за них в каких-то сегментах. За счет того, что и элиты, и население поддерживают национальный реванш, он становится таким мощным. 

Вопросы идентичности

Глобализация создала не только деиндустриализирующиеся регионы, но и ультраконцентрацию богатства. Капитал стал концентрироваться на самом верху. И за счет ослабления налоговой политики, за счет ослабления перераспределения появился слой всесильных миллиардеров, которого не было раньше. В США, например, до 1980-х не было людей типа Илона Маска.

Есть теория у экономистов, что рост неравенства объясняется самой постиндустриальной экономикой, в которой премия за образование больше. В индустриальной экономике все люди получают примерно одинаковую зарплату, работая на заводах. А в постиндустриальной людям с высшим образованием больше платят. А у людей без высшего образования уже нет стабильных рабочих мест на заводах, где профсоюзы, где хорошая зарплата. Они начинают работать в сфере услуг, где им платят меньше, чем раньше платили на заводах. Происходит расслоение не только на самых богатых и всех остальных, но еще и внутри всех остальных происходит расслоение на белых воротничков, синих и бывших синих воротничков, которые в сфере услуг получают меньше.

Из-за всего этого создаются очаги крайней экономической депривации. Кто за Трампа голосует? Люди без высшего образования, белые мужчины с низкими доходами. Не только эта группа, но они составляют ядро МАГА.

Но зачем бедные голосуют за националистов? Зачем они голосуют против собственных экономических интересов? Особенно в США это видно очень ярко. Суть всей политики Трампа — перераспределение от бедных к богатым. Он такой анти-Робин Гуд. И в прошлый свой президентский срок он принял закон: для богатых сократились налоги, а для бедных или не изменились, или выросли. И сейчас он принял бюджетный закон, по которому у богатых — сокращение налогов, а у бедных — сокращение пособий, страховых программ, продовольственных карточек (программа SNAP). И чем беднее человек, тем больше он потерял пропорционально. И чем богаче, тем больше выиграл. Это оценки аппарата Конгресса.

А бедные голосуют за Трампа. Почему?

Очень важно понимать, что у людей в голове не одна шкала оценок, а две. Первая — экономическая, а вторая — шкала социального самочувствия. И Трамп по первой шкале им ничего не дает, только отбирает. Зато по второй шкале он им дает возможность себя почувствовать людьми. Например, он напрямую обращается к рабочему классу — в отличие от демократов. Было много моментов, когда Трамп именно говорил working class. И он это стал делать раньше, чем демократы это стали делать в лице Берни Сандерса. Трамп все на этом построил.

И кроме того, работает антимигрантская политика. Люди, к сожалению, себя чувствуют лучше за счет принижения других. Им говорят: да, вы, может быть, бедные, зато вот мигранты еще ниже вас находятся, потому что они не белые, у них нет никаких прав. И человек себя ощущает по экономической шкале где-то внизу, зато по шкале социального самочувствия — наверху.

И вот эта возможность почувствовать себя кем-то для людей настолько важна, что они начинают голосовать за националистов, чтобы себя хорошо чувствовать. Националисты дают им идентичность, которая оказывается привилегированной.

Именно таким образом экономическое недовольство трансформируется в националистическое голосование. Люди себя хотят лучше чувствовать. Вот сейчас прошли выборы в Саксонии-Анхальт, где никаких мигрантов нет, потому что это бедная земля, туда никто не едет. Если там и есть какие-то мигранты, то они все в крупных городах, но именно в городах за АдГ меньше голосуют. Голосует пресловутая глубинка, в которой люди мигрантов и не видели. По опросам для избирателей АдГ мигранты — самая важная тема. Даже важнее экономики.

Это чисто психологический вопрос. Он не связан с реальной ситуацией. Он связан с их идентичностью и самоощущением. АдГ говорит: мигранты все — варвары дикие, а вы, немцы, просто супер. И человек чувствует: я немец. У него позитивная идентичность появляется. И во Франции тоже. Те, кто за Ле Пен голосуют, говорят: я француз. Может быть, я и бедный, зато я француз. А француз — это звучит гордо.

Работает также чисто популистский фактор недовольства нынешней властью. Ультраправые в большинстве мест в Европе (в США уже не так) у власти пока не были. Или были максимум младшими партнерами в коалиции. В Германии был брандмауэр, во Франции — санитарный кордон, негласные договоренности не сотрудничать с АдГ и Марин Ле Пен, чтобы не пустить их к власти.

Удавалось не пустить, но это обернулось тем, что партия Ле Пен и АдГ стали символизировать надежду — у власти-то они не были, не показали себя, пока только обещают. Вот, например, ХДС — сколько они у власти уже? Десятилетия. А все только хуже становится. Значит, голосуем за АдГ, у них нет негативного рейтинга, они еще никак себя не проявили.

И Трамп себя сумел подать как аутсайдера такого, за него могут даже голосовать чернокожие и латиноамериканцы. Для них важно, что он новое лицо, он «осушит болото вашингтонской коррупции».

Россия — лидер

Социолог Арли Хохшильд в книге «Похищенная гордость: утрата, стыд и подъем правых» пишет про жителей района угольных шахт в Аппалачах. Они потеряли работу и с ней повод для гордости как собой, так и местом жизни, которое стало депрессивным регионом. Гордость сменилась стыдом. Трамп, в свою очередь, предлагает заменить этот стыд на гнев против «виноватых»: мигрантов, «истеблишмента», либералов.

Хохшильд предлагает термин «экономика гордости», который объясняет, почему люди голосуют против своих материальных интересов.

Если бы Арли Хохшильд съездила, например, в Кемерово, наш угольный бассейн, она бы обнаружила очень похожую картину, и даже более ярко выраженную, чем в Аппалачах. Россия — страна «украденной гордости» по Хохшильд. И, конечно, когда Путин пришел к власти, это сыграло огромную роль. Он вернул символы потерянной или украденной гордости. Например, вернул советскую музыку гимна, и люди себя просто лучше почувствовали, потому что они жили в стране, в которой даже гимн чужой, а власть — ельцинская — говорит, что она не на них ориентируется, а на молодых, энергичных, эффективных, которые в рынок встроились.

А потом приходит Путин, возвращает советские символы. Возрождается и усиливается культ победы в Великой отечественной войне. Конечно же, это сыграло огромную роль в поддержке Путина. Веймарская динамика, в широком смысле, в России была очень заметна. В остальном мире это только сейчас приобретает такую острую форму, а мы в России уже это прошли. Было актуально для нулевых, а сейчас та логика: мы бедные, зато всему миру покажем и Украину захватим, — уже не работает. Люди уже не покупают такое объяснение, война уже слишком для них болезненная вещь. Они хотят, чтобы война остановилась. Непонятно, зачем Путин ее ведет.

То есть выжимание всех соков из «украденной гордости» тоже имеет свои пределы. И мы в России достигли этих пределов. На Западе только начинают в играть, а у нас игра уже закончена.

Ошибки левых

Левые сделали целую серию ошибок, из-за них стали подыматься правые.

Была стратегическая ошибка. О ней писал, в частности, Тома Пикетти в книге «Капитал и идеология». Правоцентристские партии на Западе всегда полагались на более обеспеченных людей. Раньше, в XX веке, за правых, за консерваторов голосовали те, у кого есть деньги, независимо от образования. В том числе лавочники, мелкие бизнесмены. За левых, за социал-демократов голосовали бедные, рабочие. Те, у кого меньше денег. В XXI веке правоцентристы сохранили свою ориентацию на более обеспеченных людей. Партии типа ХДС, например, или тори в Англии. Левые партии обнаружили, что появилась новая группа людей — городские «белые воротнички», у которых денег среднее количество, но высокий уровень образования. И левые стали свою аудиторию видеть в таких городских профессионалах. Цифры показывают, что электорат левоцентристских партий изменился: рабочего класса стало меньше (тем более, что и сам этот класс сокращался), а ядром стали люди с высшим образованием и работой в постиндустриальном секторе.

Образовался бесхозный электорат — группа людей, у которых низкие доходы и нет высшего образования. Был сложный вопрос: как создать коалицию между белыми и синими воротничками? В большинстве стран социал-демократы просто не стали его решать. Они сделали ставку на белых воротничков. Идея была такая: группа бедных без высшего образования маленькая и будет сокращаться. Поэтому они неважны. Абсолютно сознательная стратегия.

Но никуда эти люди не исчезли. Более того, они стали играть ключевую роль в национальной политике. В США республиканцы научились вовлекать их в свою орбиту и создали коалицию из обеспеченных людей и людей без высшего образования. Это мощная коалиция, за счет которой до сих пор Трамп выигрывает.

А в Европе для бедных без высшего образования появились специальные партии — крайне правые, которые эту группу людей стали окучивать. И стали расти как на дрожжах, получив бесхозный электорат. Когда социал-демократы спохватились, было уже поздно. Эти люди уже считали социал-демократов предателями — если раньше за них голосовали. А вообще они себя уже не видели никак в повестке социал-демократов.

Еще одна проблема: голосование за левых исторически держалось на организованном классе. То есть рабочий класс был организован в профсоюзы, клубы, ассоциации. Сами партии массовые, в них миллионы человек состояли. И левые всегда полагались не просто на электоральные институты, а на массовую организацию людей. Сегодня мы видим сокращение численности профсоюзов, распад партий, сокращение их членства, вообще распад социальных связей между людьми и всех возможных добровольных объединений людей, о чем Роберт Патнэм еще в начале нулевых написал книгу «Bowling Alone». Люди стали одинокими. Они перестали объединяться. Для левых это серьезная проблема.

А для правых — нет. Потому что за правых люди голосуют из своих каких-то фантазий о власти, о превосходстве над другими. А за левых люди голосуют исходя из классовой организации. Когда классовая организация была потеряна, у левых возникла огромная проблема. Восстановить организацию гораздо сложнее, чем вести правую демагогию. Это нужно реально ходить и в двери стучать, убеждать людей вступить в партию, поучаствовать в чем-то. Заново строить — огромная сложная задача.

В работе с соцсетями левые тоже отстали. Сейчас появляются некоторые успехи. Немецкие Левые, например, выросли в два раза в Германии, в том числе из-за успешной кампании в соцсетях на выборах 2025-го года. Или Мамдани в Нью-Йорке — он суперкоммуникатор такой, хорошо чувствует форму. Не просто сообщение, а саму форму — как правильно подать, чтобы люди смотрели рилзы и им нравилось.

Но соцсети сами по себе проблему левых не решат, там всегда у правых будет преимущество, всегда правая повестка в социальной изоляции будет более привлекательной. Если человек сидит дома, он скорее станет правым. Если он с другими людьми общается, у него есть больше шансов стать левым.

Нужно организовывать низовые компании. Левые, у которых были успехи, всегда полагались именно на мощное низовое социальное движение. Вот Мамдани, например: гигантское движение, сотни тысяч человек ходили, стучали в дверь, агитировали, общались со своими друзьями. Именно лично, а не в соцсетях. Левые в Германии — то же самое. Очень мощная компания «на земле», десятки тысяч активистов агитируют в таком старом классическом ключе.

Без этого у левых не будет возрождения. 

Что можно сделать

Нынешняя генерация ультраправых во многом похожа на исторических фашистов — например, по гипернационалистической ксенофобской риторике, по реакционным реваншистским идеям. Но разница в том, что исторические фашисты не боялись брать власть с помощью госпереворота и демонтировать демократию как таковую. Они часто приходили к власти на демократических выборах, но потом отменяли демократию.

Нынешние правые не спешат так делать, и нам всем очень повезло, что у них нет идеи госпереворота, например. Нет левых, которые грозили бы революцией, поэтому и правые не такие радикальные в плане методов. Они в целом в русле существующей представительной системы, да, они ее подрывают изнутри, ослабляют, расчищают дорогу к авторитаризму. Но это постепенно все происходит. Трамп постепенно доламывает американские институты, но не объявляет себя диктатором, фюрером и не сворачивает демократию как таковую.

Значит, с правыми можно по-прежнему бороться в рамках имеющихся институтов. Но бороться как? Какие здесь есть опции? Например, была попытка перехватить повестку правых. Правые против мигрантов — и центристы должны сдвинуться вправо по мигрантскому вопросу.

То была ошибка. Потому что чем больше все говорят о мигрантах, тем более важной становится тема, но центристы никогда не будут круче правых по мигрантскому вопросу. Люди, для которых важна антимигрантская повестка, всегда будут за АдГ, потому что АдГ — самые отмороженные ксенофобы и расисты. Люди, которые против мигрантов, хотят всех депортировать в кандалах, как Трамп. Значит, чем более центральная повестка антимигрантская в обществе, тем больше голосуют за самые радикальные антимигрантские партии. Есть даже количественные исследования, которые это показывают.

Не работает идея брандмауэров, как мы сегодня видим.

Очевидно, что должна быть предложена сильная альтернатива. Антифашистские, антиправые партии должны предложить какую-то новую модель, непротиворечивую идею, которая экономически, политически и культурно будет убедительной. Именно это боятся делать мейнстримные партии. Потому что боятся растерять своих избирателей. Что кому-то понравится, а кому-то не понравится. Поэтому они пытаются такое чудовище Франкенштейна собрать из разных требований. Но не работает, потому что никого не убеждает. Чувствуется фальшь.

Нужно предложить какую-то сильную альтернативу. Как это точно будет выглядеть, не могу сказать. Может быть, союз крайне левых и традиционных социал-демократов, где они взаимно согласуют требования и начнут создавать крепкую коалицию вокруг нового социального договора: зеленая повестка и улучшение условий для рабочего класса, как в самый успешный период социал-демократов в 1940–1970-е годы. Вокруг этого можно строить кроссклассовую коалицию. Или крайне левые выступят самостоятельно и резко нарастят свое влияние, как Меланшон во Франции.

В любом случае, ключевой вопрос — программа изменений, совмещающая экологию, интернационализм и улучшение условий жизни для широких слоев населения.