Этот жанр хорошо знаком: на Западе его практикуют уже пятый год, и устроен он всегда одинаково. Победу Украины объявляют «нереалистичной», уступки Кремлю — «неизбежными», а всякого, кто с этим не согласен, записывают в мечтатели.
Теперь этот жанр освоила и эмиграция. Посмотрим, на чем держится реализм Жаркова.
Путин возвращается и наносит ответный удар
Вся история FT о «рациональном и способном к компромиссу» Путине построена на рассказе двух американских бизнесменов, как они едва не остановили войну. Полномочия этих людей Белый дом в 2023 году подтвердить отказался, а какие уступки Путин был готов обсуждать, из пересказа понять невозможно.
Зато известно, чего Москва требовала весной 2022 года на переговорах в Стамбуле: сократить украинскую армию до размеров, при которых страна остается беззащитной, и лишить Киев союзников. Жарков об этом не вспоминает. В начале пересказа он еще сопровождает рассказ посредников скептическими «якобы», но выводы строит так, словно готовность Путина к приемлемому соглашению уже доказана. Согласие поговорить и готовность прекратить агрессию — разные вещи. Эту разницу автор просто пропускает.
Главный тезис Жаркова о «возвращении» Путина в роли единственного собеседника Запада тоже не выдерживает проверки, и опровергает его сам автор. Уже в следующем абзаце он признает, что легитимность Путина на Западе всерьез никто не оспаривал, а альтернативы ему никто не искал. Если так, то возвращаться Путину было неоткуда, а шок эмиграции, о котором пишет Жарков, существует главным образом в его тексте. К тому же тот факт, что разговаривать придется с Путиным, ничего не сообщает об условиях разговора. Переговоры вполне совместимы с давлением, которое заставит его отказаться от своих требований, но эту возможность Жарков даже не рассматривает.
Арифметика одной стороны
Самое показательное в статье — то, как Жарков считает силы сторон. Слабости Запада он описывает подробно и с явным сочувствием: во Франции, Италии и Испании протесты, денег не хватает на школы и больницы, жилье дорожает, европейский избиратель вот-вот спросит, зачем ему чужая война, а Америка погрязла в собственных проблемах. Но чего-то в этом расчете не хватает.
А не хватает там противоположной стороны. Ну что ж, посмотрим, как там обстоят дела.
За первые восемь месяцев 2026 года дефицит федерального бюджета России достиг 5,79 трлн рублей, в полтора раза больше плана на весь год. Нефтегазовые доходы в первом квартале упали на 45%, и хотя НДС с января подняли с 20% до 22%, Минфин с весны ищет, какие расходы урезать за пределами оборонного бюджета. Дефицит уже превысил ликвидные средства Фонда национального благосостояния, ВВП в первом квартале впервые с 2023 года ушел в минус, а рост неплатежей между компаниями — рекордный за двадцать лет.
На фронте картина не лучше. По оценке американского Института изучения войны (ISW), с начала 2026 года российская армия заняла около ста квадратных километров, тогда как Путин заявляет о 6500 кв. км. С сентября Россия и вовсе потеряла больше территории, чем захватила. Цена этого топтания на месте огромна: «Медиазона» и Русская служба Би-би-си к концу октября установили по именам 283 тысячи погибших российских военных, и это только те, чью гибель удалось подтвердить.
Украинские удары по российской нефтепереработке оказались настолько болезненными, что, как сообщила The Wall Street Journal, Трамп добился от Киева паузы в этих ударах до выборов в Конгресс. По данным Reuters, за две недели без атак загрузка российских НПЗ выросла на четверть. Вот он, наглядный пример того, как политическое решение Запада, а вовсе не «объективная реальность», спасает Кремль.
Звучит навязшая в ушах формула «Россия не может выиграть, но не может и проиграть». Интересная картина: страна ничего не может. Ни победить, ни проиграть. А что она может, спрашивается? Но только Россия сегодня и автор, и проводник собственной наступательной политики, все остальные вынуждены подстраиваться. Впрочем, это лингвистические мелочи.
Автор не объясняет, что можно было бы считать поражением. Обычно в этом месте начинают паясничать про «танки НАТО на Красной площади» и прочее. Но поражение совсем не обязательно должно выглядеть как Берлин в мае 1945-го. Оно может выглядеть и как Берлин в ноябре 1918-го. Тогда, напомним, фронт проходил по Франции и Бельгии, и до германской земли ни танки, ни пехота, ни кавалерия Антанты так и не дошли.
Сама формула лишена смысла. Путин ведет войну по правилам игры с нулевой суммой, где есть победитель и проигравший, и любимые западными аналитиками рассуждения о взаимовыгодных компромиссах к ней отношения не имеют. «Не проиграть» для Кремля означает одно: сохранить за собой хотя бы часть захваченного. Кусок Донбасса, сухопутный коридор в Крым или даже совсем небольшой клочок украинской земли станут для Москвы настоящей победой, потому что победа измеряется результатом: тем, кто диктует условия мира. Если Москва удерживает захваченное, условия диктует она. А значит, в такой войне «не проиграть» означает выиграть — и наоборот. Никакого третьего пути здесь нет, это фантазии, высосанные из пальца. Их придумывают, чтобы не говорить прямо: у этой войны только два исхода, победа или поражение, и любой «компромисс», при котором агрессор сохраняет добычу, будет поражением его жертвы и ее сторонников.
Когда учитываешь силы только одной стороны, а другой стороне включаешь режим бога с бесконечными солдатами и патронами, любой расчет неизбежно заканчивается собственным поражением, так что вывод Жаркова был заложен в его метод с самого начала.
Если не хочется что-то делать, назови это «нереалистичным»
Тот же прием работает и в главном доводе «реалистов» о непобедимости России. Их рассуждение выглядит так: Украина при всей западной помощи не смогла победить, следовательно, победить Россию нельзя. Создается картина, будто весь Запад в едином порыве, величайшим напряжением сил, переведя всю экономическую мощь на военные рельсы и завалив Украину десятками тысяч танков, самолетов и гаубиц и миллионами снарядов и ракет, так и не смог добиться перелома в войне. А помимо этого еще и ввел полное эмбарго на любую торговлю с Россией, подверг ее сокрушительной экономической блокаде, создал альтернативное российское представительство, переманил туда недовольных представителей российской элиты, расколол поддержку Путина и предпринял еще много других важных шагов. И все равно ничего не получилось! Раз такая невероятная сила не способна остановить военную машину России, значит, Россию и правда не победить. Так, очевидно, считают Жарков и его единомышленники.
А давайте посмотрим на эту картину пристальнее.
США держат на хранении сотни истребителей F-16 и других моделей и не передали Украине ни одного боеспособного.
Европейцы за четыре с половиной года войны поставили Украине 60-70 боевых самолетов: три с половиной десятка F-16, два с половиной десятка старых советских МиГ-29 и несколько «Миражей». Не десятки тысяч, а десятки.
С танками картина тоже не радужная: 31 «Абрамс» от США (Америка — щедрая душа!), еще 49 списанных отдала Австралия, 80 «Леопардов-2» и сотня устаревших «Леопардов-1», часть из них не на ходу. Западной артиллерии за все это время набралось около тысячи стволов на фронт длиной больше тысячи километров. Со снарядами тоже небогато: достаточно вспомнить чешскую инициативу собирать их по всему миру.
А совокупный ВВП США, Евросоюза и Британии больше российского примерно в двадцать раз.
Из этого следует только одно: помощи было мало. Крайне мало, совершенно недостаточно для кардинального изменения хода войны. Ее недостаточность — не закон природы и не объективные нерушимые обстоятельства. Нет, это политические решения стран Запада. Могут они принять другие решения? Могут. Никто им не запрещает. История знает, как это делается.
В 1939 году американские заводы выпустили всего около двух тысяч самолетов. В мае 1940 года, когда Германия громила Францию, Франклин Рузвельт призвал Конгресс подготовить страну к выпуску не меньше 50 тысяч самолетов в год. Над этой цифрой смеялись, но решение было принято, и в 1941 году самолетов выпустили уже около 26 тысяч. В январе 1942 года, через месяц после Пёрл-Харбора, Рузвельт поставил новую цель: 60 тысяч самолетов и 45 тысяч танков за год. Целиком этот план выполнить не удалось, сделали около 48 тысяч самолетов, но в 1943 году выпустили уже 86 тысяч, а в 1944-м — больше 96 тысяч. За пять лет выпуск вырос почти в пятьдесят раз.
Жарков подчеркивает, что Россия «в три раза» превосходит Украину. По такой логике Киев должен был пасть в первые же дни вторжения, чего всерьез ожидали в Пентагоне. Но Украина выстояла, потому что так было нужно — вопреки мнению «реалистов».
Остается развилка, которой Жарков завершает свой расчет: либо Запад договаривается с Путиным, либо Европу ждут «экономическое дно и гражданская война на улицах Парижа». Связь между помощью Украине и протестами в европейских столицах он нигде не доказывает, а просто постулирует, ни одной конкретной цифры в тексте нет. А они любопытны.
По данным Кильского института мировой экономики, за четыре года войны Франция выделила Украине из собственного бюджета около 12 млрд долларов. Государственные расходы Франции составляют около 1,67 трлн евро в год, то есть на Украину уходит меньше 0,2%. На одного француза это примерно три с половиной доллара в месяц.
Италия и Испания тратят на Украину около 0,1% госрасходов, меньше двух долларов в месяц на жителя.
Даже Германия, крупнейший европейский донор, отдает Украине около 0,6% государственных расходов, и это примерно 13 долларов в месяц на человека. Канада — столько же в процентах, около девяти долларов на человека. Страны Южной Европы, на которые приходится 19% совокупного ВВП стран-доноров, дали лишь 3% европейской военной помощи, а военная помощь Италии в 2025 году составила всего 0,3 млрд евро. В эти суммы входят и закупки американских вооружений через программу PURL.
Протесты в Париже, Риме и Мадриде вызваны чем угодно, но не этими полутора-тремя долларами в месяц.
Жарков объясняет, во что европейцам обходится помощь Украине, но даже не пытается оценить, во что им обойдется ее поражение. А цифры здесь совсем другого порядка. В 2025 году вся Европа направила Украине около 68 млрд евро военной, финансовой и гуманитарной помощи. В том же году страны НАТО обязались к 2035 году поднять военные расходы до 5% ВВП, из которых 3,5% пойдут непосредственно на оборону. По оценке Кильского института и Bruegel, чтобы защищаться от России без американцев, Европе потребуется дополнительно около 250 млрд евро в год, 300 тысяч солдат и не меньше 1400 новых танков. Это почти в четыре раза больше, чем Европа сейчас тратит на Украину. Пока Украина держит фронт, этот счет растягивается на годы. После ее поражения платить придется сразу и в куда худших условиях. И это только материальные последствия, а что уж там говорить про политические.
Вариант, при котором Украина и Запад выигрывают, Жарков не рассматривает вовсе: заранее решил, что это «нереалистично».
Ке фер? Фер-то ке?
Статью Жарков снабдил подзаголовком «Что делать российской антивоенной эмиграции, если Америка и Европа договорятся с Путиным?». Ответа на этот вопрос в ней нет. В последнем абзаце автор сам признается, что вопрос «остается открытым». Задать вопрос в заголовке и не ответить на него в тексте — это сильно.
Можно сказать, что он предлагает мир. Но мира у него никто не спрашивает. Ни Вашингтон, ни Брюссель, ни тем более Кремль не станут согласовывать с эмиграцией условия сделки. Если отбросить рассуждения о мутных американских посредниках и протестах в Париже, вывод статьи сводится к одному: принимать то, что решают без тебя.
Но для этого никакой реализм не нужен, так происходит каждый день и без всяких колонок в газете.
Показательно другое. Во всем тексте нет ни малейшей попытки задуматься о том, как эмиграции начать хоть как-то влиять на события. Жарков не спрашивает, что можно сделать, а только объясняет, почему делать ничего не нужно. Это позиция зрителя, который заранее согласен с любым финалом, лишь бы от него самого ничего не требовалось.
Назовем вещи своими именами — никакой это не «реализм», а обычный, унылый и убогий фатализм: мы никто, мы ничего не решаем, от нас ничего не зависит. Говорит Жарков от имени «нас»: «наш выбор на самом деле невелик», пишет он, и «мы» в его тексте — вся антивоенная эмиграция. Особенно забавно слышать это от человека, который еще в 2025 году участвовал во втором форуме Юлии Навальной и подписал экспертный документ о федерализме и местном самоуправлении, предложения которого «посвящены периоду транзита». Полтора года назад автор расписывал, как будут устроены российские регионы после Путина, а теперь предлагает эмиграции сложить ручки. Ненадолго же его хватило.
Возникает риторический вопрос: зачем нужна «оппозиция», которая сама объявляет себя пустым местом? Какую политику она собирается проводить и как намерена менять Россию, если она сама признается в собственном политическом ничтожестве?
Стоит спросить и о том, какую политическую ценность имеет сам предлагаемый «реализм». Ценность политической позиции определяется тем, чего она позволяет добиться. Позиция Жаркова не дает эмиграции ни цели, ни программы, ни способа влиять на события. Западу согласие эмиграции не требуется: если там решат договариваться с Путиным, то договорятся и без нее. Людям в России, которые ждут от эмиграции хоть каких-то действий, она сообщает одно: рассчитывать на эмиграцию нечего. Единственный, кому такой «реализм» действительно полезен, — Кремль: трудно придумать лучшее подтверждение тому, что Путину нет альтернативы, раз его противники признали это сами.
Причины отчаяния
Реалист видит мир таким, каков он есть, и понимает, что сам входит в этот мир и своими действиями способен его изменить. Цель он определяет по тому, чего необходимо добиться, а обстоятельства изучает, чтобы понять, как к ней прийти. Если сегодня сил для достижения цели недостаточно, их придется собирать, понимая, что результат потребует нескольких лет работы. Политика и предполагает способность целенаправленно делать необходимое возможным: поставить цель и работать над тем, чтобы со временем появились средства ее осуществить.
Наши «прозревшие» «реалисты» смотрят на сегодняшнее положение так, словно оно установлено навечно: раз нужных возможностей сейчас нет, значит, их никогда и не будет, заниматься их созданием бессмысленно. Годы, которые можно было потратить на подготовку, уходят на объяснения, почему ничего предпринимать не следует. Ничего делать не нужно, ничего не меняется к лучшему, а значит, говорят нам «реалисты», по-другому никак нельзя. Собственное бездействие они выдают за свойство окружающего мира.
Разговоры о «реализме» высвечивают зияющую пустоту там, где должно быть ясное понимание происходящего и самое главное — будущего. Какой должна стать Россия после Путина? Какое место в мире она должна занимать? Как этого добиться и что для этого нужно делать уже сегодня? Для такого понимания нужна система взглядов, цельное мировоззрение, теория жизни и политики, если угодно — идеология. У Ленина, например, было четкое представление, как должна быть устроена страна, и понимание того, на какие силы опереться, чтобы этого добиться. Собственный проект будущего позволяет определить, куда идти и какие силы и средства для этого потребуются.
Но слово «идеология» в нашей либеральной среде считается неприличным, и от него старательно открещиваются. Вместо системы остается голая эмпирика: на каждое новое событие следует новая эмоциональная реакция, и всякий раз будто с чистого листа. У наших «реалистов» рассуждения о будущем остаются фантазиями, за которыми стоят одни эмоции, потому на выходе закономерно получается интеллектуальное и волевое бессилие.
Когда разум заменен эмоциями, за первоначальным воодушевлением приходят выгорание и разочарование. Желаемое упорно не происходит, потому что за ожиданием не стояло работы, которая могла бы его приблизить. Взрослые люди начинают вести себя как дети, у которых что-то не получилось: плачут и жалуются на несправедливый мир, словно он обязан был сам устроиться так, как им хотелось. Разочарование в собственных фантазиях они выдают за трезвую оценку действительности и требуют, чтобы остальные тоже отказались от своих целей.
Такое состояние по-человечески понятно. Когда у людей нет твердого мировоззрения, их принципы, которые им самим кажутся незыблемыми, каждый день подвергаются испытанию. Мир погружается в хаос, происходит то, что, по их представлениям, происходить не должно было никогда, и смириться с этим действительно трудно.
Выдержать такое помогает внутренний стержень — убежденность в правильности своего мировоззрения.
Но само это мировоззрение должно опираться на разработанную теорию, на понимание закономерностей, по которым устроены общество и политика. Наша оппозиция такую базу не разрабатывает и не пытается: никакого осмысления либерализма или демократии применительно к России XXI века, никакого продуманного взгляда на то, каким должно быть общество, у нее нет и в помине. Неудивительно, что при столкновении с неприятной действительностью, которая к тому же имеет свойство ухудшаться, возникают капитулянтские настроения.
«Окончательно ли поражение?»
Время нам выпало действительно непростое. Как говорил Гендальф, «не нам выбирать времена, в которых жить, в наших силах решать только, что делать со временем, что нам отпущено».
Не всем это удается. Знаменитый австрийский писатель Стефан Цвейг переживал разрушение Европы как гибель своего мира и в феврале 1942 года покончил с собой. В прощальном письме он писал, что годы изгнания исчерпали его силы, но друзьям желал дожить до зари после долгой ночи.
Три года спустя нацистская Германия была разгромлена. Между отчаянием 1942 года и победой 1945-го лежала работа людей, которые продолжали борьбу, используя то, что у них было, и создавая то, чего им недоставало. Они тоже видели катастрофу, но продолжали бороться за право определить, что будет после нее. Цвейг признал, что исчерпаны его собственные силы, но не отрицал будущее для других. Проповедники капитуляции под вывеской «реализма» требуют считать свой отказ от борьбы приговором истории для всех остальных.
Летом 1940 года простому французу могло казаться, что наступил конец света. Франция рухнула за шесть недель. От Норвегии до Пиренеев Европа оказалась под властью нацистов и их союзников. Советский Союз дружил с Третьим рейхом, а США упорно делали вид, что европейская война их не касается. Против Германии стояла одна Британия, и всем тогдашним «реалистам» было очевидно, что скоро сломят и ее. Полная безнадежность.
И тут малоизвестный французский генерал по фамилии де Голль заявляет по лондонскому радио, что война не проиграна. «Но сказано ли последнее слово? Должна ли исчезнуть надежда? Окончательно ли поражение? Нет!» — сказал он в знаменитом радиообращении 18 июня.
Посреди общеевропейской катастрофы такие слова требовали безмерной веры в себя и в правоту своего дела. Но опиралась эта вера не на эмоции. У де Голля задолго до войны сложилась собственная концепция Франции, ее места в мире и ее армии. Еще в 1934 году в книге «За профессиональную армию» он доказывал, что будущую войну решат подвижные бронетанковые соединения, и предлагал создать такую армию во Франции. Французский генштаб от этих идей отмахнулся, зато их внимательно прочитали в Германии. В 1940 году Франция проиграла именно ту войну, о которой он предупреждал. Сам де Голль начинает свои военные мемуары словами, что всю жизнь у него было «определенное представление о Франции». Именно поэтому разгром не выбил у него почву из-под ног: он знал, за что воюет и какой должна стать страна после войны.
Положение в 1940 году было на порядки страшнее и безнадежнее, чем сегодня (хотя многое идет к повторению 1940-го, но это тема для другого разговора). И все же прав оказался де Голль, а «реалисты» во главе с Петеном и прочие квислинги были посрамлены. Поражение — вовсе не неумолимая судьба. Поражение — сознательный выбор тех, кто отказывается от собственного права решать за себя. Выбор этот всегда проще и легче, чем выбор победы — но взамен мимолетного облегчения он приносит несмываемый позор и оковы.
Исправление имен
Как-то ученик Конфуция Цзы Лу спросил учителя: «Правитель царства Вэй ждет вас, чтобы доверить вам управление. С чего вы начнете?» Учитель ответил: «Непременно с исправления имен». Цзы Лу сказал: «Вот как? Да вы, Учитель, далеки от жизни! Зачем их исправлять?» Учитель сказал: «Какой же ты недалекий человек! Если имена неправильны, речи расходятся с сутью. Если речи расходятся с сутью, дела не удаются. Если дела не удаются, приходят в упадок ритуал и музыка. Если в упадке ритуал и музыка, наказания перестают соответствовать проступкам. Если наказания не соответствуют проступкам, народ не знает, куда девать руки и ноги. Поэтому благородный муж дает вещам такие имена, о которых можно говорить, и говорит только то, что можно исполнить. В своих словах благородный муж не допускает небрежности».
Конфуций прав — нельзя добиться прочного и долговременного успеха, если искажать суть вещей и превращать их в собственную противоположность. Сегодня нам нужна кампания по исправлению имен.
Слово «демократия» исказили в 1990-е, при Путине ругательством стало слово «либерал», а теперь извращают «реализм». Из трезвой оценки обстоятельств и понимания целей его превращают в собственную противоположность — в оправдание капитуляции и отказа от любой деятельности — и продают как единственно верный выход из ситуации. Под его вывеской удобно устроились мамкины циники и фаталисты, чья претензия на знание жизни исчерпывается советом вовремя сдаться.
Капитулянтство несовместимо и с классическим либерализмом, к которому — на словах, конечно — причисляет себя большая часть нашей эмиграции. Для классического либерала главная ценность — свобода, и ее защита от тирании и внешнего насилия всегда считалась делом, ради которого стоит идти на жертвы. Либерал, который советует смириться с агрессором и признать его право распоряжаться чужой свободой, на это громкое имя не тянет.
Реализм не имеет ничего общего и с цинизмом. Реализм означает делать то, что считаешь правильным, трезво учитывая обстановку и находя решения. Моральные установки, ценности и принципы он вовсе не отвергает, напротив, он и сам по себе принцип. Мирное сосуществование и взаимная выгода, например, — вполне реалистичный принцип международных отношений, который требует общих правил игры для всех и их постоянного поддержания.
За образец реализма часто пытаются выдать подход Дональда Трампа, для которого в политике главное — деньги и сиюминутная выгода. Трамп — это отказ от реализма в полном смысле слова. Трамп игнорирует множество важнейших факторов и делает США слабее и уязвимее: вместо того чтобы укреплять союзы, рвет отношения с союзниками, а вместо того чтобы давать отпор тем, кто покушается на место Америки в мире, пытается их умаслить.
Нынешние сторонники «реализма» превращают его в оправдание агрессоров и захватчиков, в потакание им, чем дискредитируют саму идею. В их устах «реализм» становится синонимом права силы.
Суть подлинного реализма еще в 1963 году выразил Джон Кеннеди: «Наши проблемы созданы человеком, а значит, человек может их решить. Человек может быть настолько велик, насколько сам того захочет. Нет такой проблемы человеческой судьбы, которая была бы не по силам людям. Разум и дух человека не раз решали задачи, казавшиеся неразрешимыми, и мы верим, что они смогут сделать это снова».
