Уважаемый редактор, дорогой Кирилл, вы предложили мне написать текст, как прошла встреча — public talk — писателя Владимира Сорокина и режиссера Кирилла Серебренникова. Я несколько дней ходил и думал, что об этом вообще можно сказать, и пришел к выводу, что сказать нечего.
Текст ниже — комментарий: почему об этом «нечего сказать». Немного как у Паскаля: хотел записать ускользающую мысль, вместо этого пишу, что мысль ускользнула.
Место
Встреча проходила в церкви Святого Матфея. Это один из центров Берлина: налево Новая галерея с Ротко и Поллоком, направо Старая галерея с Рембрандтом и Вермеером, чуть позади филармония с адресом «Улица Герберта фон Караяна, 1». Сердце немецкой культуры.
Сама церковь лютеранская, построена в 1845. Внутри все белое, чистое, квадратное — скучное. Никакого величия. Как шутил Вуди Аллен «Если Иисус был сыном плотника — почем он брал за книжные полки?»
Так как сейчас в Берлине идет ArtWeek множество пространств отведены под современное искусство. Церковь святого Матфея тоже в этом участвует: неф завешен довольно уродливыми работами. Огромные холсты с цветными полосами и квадратами некрасивых оттенков основных цветов. Могу прислать фото, но не советую. Все вместе это выглядит немного как декорации фильма Жака Татти в котором он высмеивает буржуазное представление о современном искусстве.
Иисуса из алтаря вынесли, в апсиде поставили стулья. Иисус, кстати, висит на втором этаже по пути в туалет. Он немного северный, «норвежский»: лопоухий и в короткой тунике. Что-то среднее между актером Джошем О’Коннелом и принцессой из «Бременских музыкантов». Межэтажное пространство маленькое, Иисус огромный, он так нависает — впечатление: Тинторетто, если бы он работал в Pixar.
Народу пришло много. Свободных мест практически не было. Опять-таки — в Берлине сейчас много всего происходит — осень, открытие сезона — много в том числе и русскоязычного. За пару дней до «разговора в церкви» мы ходили на открытие художественной выставки Владимира Сорокина — я встретил очень много знакомых людей. Тот случай, когда: «Берлин очень маленький город». На встречу писателя и режиссера пришли полностью незнакомые мне люди. Никого из них даже шапочно не знаю.
Замечу — сам фестиваль «Кирилл собирает друзей» шел с 4 по 13 сентября на разных площадках: показывали спектакли, фильмы, выставки, устраивали «публичные обсуждения». Параллельно со множеством других, не связанных вещей, идущих в Берлине. Только успевай.
Что было
Но вернемся. Писатель и режиссер заняли свои места. Кирилл Серебренников объявил — пересказываю своими словами: вот, мол, для этой встречи мы попросили искусственный интеллект подготовить десять вопросов для Владимира Сорокина. Сейчас я их буду задавать. Вам, сидящим в зале, раздадут бумагу и маркеры, и вы тоже сможете написать вопросы, а мы их тоже будем задавать.
Дальше было так: Кирилл Серебренников читал с телефона вопрос, его переводили на немецкий, Сорокин отвечал, и его ответ тоже переводили. Один вопрос от искусственного интеллекта, один вопрос из зала. В принципе, понятно, почему на мероприятие заложили три часа.
Вопросы примерно такие: вы предсказали будущее России — чувствуете ли вы злорадство? У вас в книгах много насилия и смеха. Как, по-вашему, связаны между собой насилие и смех? (пересказываю своими словами).
Минут через двадцать после начала сломалась техника.
Динамики резко загудели-затрещали и умолкли. Все немного опешили, но решили продолжать. Стали говорить без микрофонов. Выяснилось, что писатель Сорокин говорит очень-очень тихо. Мы сидели чуть дальше середины, до нас долетало каждое четвертое слово, если люди не ерзали, не дышали, не теребили пакеты.
Дальше это выглядело так: Кирилл Серебренников громко читает вопрос, девушка громко переводит вопрос на немецкий, а потом минут пять медленно и с паузами Сорокин что-то говорит. Потом его переводят. Для тех, кто хорошо знает немецкий, наверное, выход, но моего немецкого не хватает, и как бы это не совсем то, на что я подписывался, да и мероприятие в том числе для русской публики.
Мы просидели еще минут десять в таком режиме и ушли. Потому что сидеть до девяти вечера из уважения к выступающим — уже перфоманс.
Вопросы и ответы
То есть. Поймите правильно. Описание мероприятия обещало разговор двух людей: один писатель — да, он не философ и не фонтанирует оригинальными концепциями, он тонкий стилист и визионер — его любят не за оригинальность взгляда, а за красоту формулировки. Второй — режиссер (художник?), который работает с современными образными системами, политической повесткой и открыт новым технология. И вот эти двое — у которых вчера прошла берлинская премьера спектакля «Метель» — собираются и обсуждают: что им интересно, что их волнует, как прошла премьера. Например.
А что мы получили? Кирилл Серебренников зачитывает ChatGPT, а Сорокин шепчет что-то банальное: насилие и смех всегда связаны; как писатель я злорадствую, как гражданин — нет. Война — плохо, демократия — хорошо. Даже если назвать это эдак красиво — вопросы искусственного интеллекта писателю Сорокину, ничего не меняется.
Серебренникову самому нечего спросить у Сорокина? Вообще? Он попросил ИИ написать ему вопросы?
И я вообще-то не удивлен этому факту — мы с вами уже обсуждали, как Серебренников написал манифест, который оказался переписанным своими словами предисловием к «Портрету Дориана Грея» — и теперь я думаю, что может быть Серебренников его даже и не сам писал, но это только мое предположение. Но я очень удивлен тому, что у людей вообще нет уважения к зрителям, тем, кто пришел, и они вот так запросто в этом признаются. И я не понимаю почему Сорокин не встал и не ушел — если, конечно, он не знал, что так будет и его, как и нас, поставили перед фактом.
Но и ответы Сорокина не так чтобы очень оригинальны. Еще раз: он писатель, стилист, работает с языком, он никогда не был замечен над схваткой в метапозиции, о какой бы схватке мы не говорили. Его политический или социальный комментарий, к чему его принуждали вопросами, — вообще-то довольно банальный и предсказуемый.
То есть: одному неинтересно спрашивать, а второму нечего ответить.
Смысл, которого нет
И вот что об этом можно сказать?
Сделать глобальный вывод, что «русская культура в изгнании» потеряла точку опоры? Лишилась языка и смысла? Она не способна говорить?
Вы знаете мое отношение к Серебренникову, я считаю, что он мошенник. Но это, справедливости ради, относится к 99% всего, что называется современным искусством. И давайте честно: эти 99% можно выносить в мусор, минуя публичный показ.
Проблема тут только в том, что любая попытка говорить таком современном искусстве исходит из позиции, что такое современное искусство стоит обсуждения. То есть в нем есть что-то, что стоит обсуждать. Говорить о спектакле – значит признавать, что это спектакль. Обсуждать «встречу режиссера и писателя» — признавать, что один все еще писатель, а другой все еще режиссер.
Говорить — значит признать, что во всем этом был смысл. А его там не было.
