Петиция в защиту Светланы Месяц, открыта для подписей.
Обыски в Институте философии РАН и допросы его сотрудников прошли в середине мая, в конце мая – предъявлены обвинения. Старший научный сотрудник института и руководительница проекта Светлана Месяц была задержана на четыре дня (позже переведена под домашний арест). Ее обвиняют в особо крупном мошенничестве (часть 4 статьи 159 УК) по делу о хищении средств на проект по переводу работ Аристотеля — 16 млн рублей.
Ученый? – подозрительно!
В научном сообществе дело считают политическим: Институт философии РАН не впервые попадает на страницы СМИ. С 2021 года научный коллектив сопротивляется давлению Кремля и «православного олигарха» Константина Малофеева, который пытался фактически захватить институт, назначив лояльного себе директора.
Институт философии РАН — не единичный случай политического давления на ученых. 3 марта 2026 года Российско-американская ассоциация русскоговорящих ученых (RASA) была внесена в список «нежелательных организаций». Согласно российскому законодательству, физические лица, связанные с такими организациями, могут быть приговорены к тюремному заключению на срок до четырех лет. С тех пор несколько лидеров организации — включая нынешнего президента Сергея Ерофеева и бывших президентов Александра Кабанова и Игоря Ефимова — объявлены «иностранными агентами».
Ни RASA, ни ее лидеры не сделали в 2026 году ничего «особенно наказуемого». И они, и RASA как организация открыто выступали против российского вторжения в Украину с самого первого дня. Изменения, судя по всему, произошли в этом году внутри российской государственной машины: ее механизм теперь включает ученых как категорию. До этого преследования были как-то объяснимы: ученых, ведущих работы двойного назначения, обвиняли в госизмене (это страшные дела, трое обвиняемых умерли во время следствия), иноагентами объявляли медийно активных социальных исследователей, вроде Екатерины Шульман.
Теперь же внутри России ученых преследуют за просто за выполнение своей обычной работы, например, за публикации в международных изданиях или переводы Аристотеля.
Лояльность как добродетель исследователя
По ту сторону океана в США пока не проводят рейды в философских институтах, но некоторые новости вызывают неприятное ощущение узнавания. Университеты теряют финансирование по политическим причинам, гранты Национального научного фонда (NSF) проверяются на предмет запрещенных тем, например, DEI. Национальные институты здоровья (NIH) вывели все международные исследовательские партнерства в новую систему, требующую от каждого иностранного соавтора самостоятельной регистрации в федеральной базе данных. Планируемые сокращения бюджета на 40% для NIH и на 57% для NSF свидетельствуют о снижении роли науки среди национальных приоритетов Вашингтона.
Опрос, проведенный журналом Nature в 2025 году, показал, что 75% американских ученых рассматривают возможность покинуть страну. В отличие от России, где ученым грозит прямая опасность, причины недовольства американских ученых можно назвать бюрократическими или экономическими. Но фактически обе страны говорят своим ученым одно и то же: сначала убедитесь, что ваша работа (да и жизнь) соответствует нашим политическим требованиям, а затем (возможно) проводите исследования.
Но наука так не работает.
Философ и социолог Макс Вебер объяснил это более ста лет назад в своей работе «Наука как призвание и профессия», одном из важнейших текстов о философии интеллектуальной жизни в истории человечества. Наука и политика, говорит Вебер, руководствуются принципиально разными системами ценностей. Наука спрашивает, что истинно и как нам это узнать.
Политика движима политическими же целями и вербовкой союзников. Когда политические критерии становятся предпосылкой приемлемости научных исследований, лояльность заменяет непредвзятость, а сотрудничество проверяется на предмет иностранного влияния, наука теряет инструменты научного познания, теряет возможность быть собой. Это суждение не является моральным, это вопрос технической несовместимости.
Научная политика
Конечно, такое происходит не впервые, и исторические последствия давления на ученых хорошо известны. Нацистская Германия и фашистская Италия в 1930-х годах разорили свою науку (Германия была мировым научным лидером и не смогла больше вернуться на эти позиции), фактически отдав Манхэттенскому проекту лучшие умы.
Но и противники Гитлера не были свободны от идеологии. Бруно Понтекорво, сотрудник Энрико Ферми, бежал из Италии только для того, чтоб его пинали из страны в страну из-за коммунистического прошлого. Не имея возможности работать на достойном уровне в Великобритании и США, он бежал в СССР в 1950 году, возможно, не по зову сердца, как предполагает советский миф, а из-за профессионального отчаяния. Объединенный институт ядерных исследований в Дубне открыл для него профессиональные перспективы, и он внес основополагающий вклад в исследования нейтрино (и даже же попал в песню Высоцкого).
Вопрос XXI в том, кто получит дивиденды от политического давления на ученых в этот раз.
Европа позиционирует себя как безопасную гавань: развернута французская инициатива «Выбери Европу для науки», программы в Институте Макса Планка и Каролинском институте, есть испанские гранты на переезд исследователей. Но в самом ЕС сейчас не тучные годы, исследовательские позиции очень конкурентны, а финансирование довольно скромное. А многие развивающиеся экономики (Китай, Ближний Восток) создают исследовательскую инфраструктуру и предоставляют ученым исключительные свободы – как от местного политического давления и культурных норм, так и от слишком жестких этических норм (вроде ограничений на опыты над животными), которые создают препятствия для биомедицинских исследований в Европе и США.
Говорить, будто ценности демократии и науки совпадают, — удобный на Западе штамп. Но если внимательно посмотреть, что говорит Вебер и его последователи, – совпадение частичное. Скорее, можно говорить о такой политике, которая обеспечивает науке автономию: возможность следовать интеллектуальной честности, поиску истины посредством опыта и рассуждений, вести открытый обмен идеями.
Исторически эти условия лучше всего обеспечивали либеральные демократии. Однако мы живем в эпоху, когда демократии переживают кризис, а автократии набирают силу. Возможно, мы увидим мир, где наука будет работать и в недемократических обществах. Вопрос, смогут ли такие общества дать ученым возможность жить в соответствии с ценностями науки, а не политики, какой бы эта политика не была.
