И все же определенная польза от поражений есть — их анализ, как правило, оказывается продуктивнее изучения побед. После победы всегда есть соблазн представить ее результатом главным образом собственных достоинств, а не провалов противника — по принципу: «раз победили — значит, все делали правильно». После победоносной войны обычно начинают готовится к следующей победоносной ровно с того места, где победили. Полезнее на первое место в слагаемых успеха поставить те минусы противника, которые привели к его краху, а затем прикинуть — будут ли у нового врага (или у старого в новых обстоятельствах) те же минусы? А если нет — не стоит ли поискать иных ходов?
Хорошей иллюстрацией этого тезиса можно считать события, последовавшие за 22 июня 1941 года. Одержав серию сокрушительных побед над Красной армией в летне-осенней кампании, вермахт получит отворот у Москвы, и, как это очевидно в ретроспективе, упустил шансы если и не выиграть, то хотя бы свести вничью Вторую мировую. В 1942-м это «окно возможностей» уже закрылось.
А ведь за 70 лет до этого немцам наглядно показали гипотетический сценарий 1941 года, и произошло это в ходе победоносной для них франко-прусской войны 1870–1871 годов.
Феномен по фамилии Гамбеттá
Та война фактически началась в августе 1870 года, и за первый месяц боевых действий произошло следующее: из 11 имевшихся у французов корпусов пять было окружено и блокировано в Меце (они сдадутся в октябре); четыре во главе с императором Наполеоном III разгромлены и пленены в Седане; в Париже революция провозгласила республику; остатки французской кадровой армии собрались в столице, которая вскоре будет осаждена пруссаками. Остальная Франция осталась беззащитной.
Казалось бы: тут и конец войне. Ан нет, один из министров временного правительства Леон Гамбетта перелетел на воздушном шаре из окруженного Парижа в Тур и успешно провел всеобщую мобилизацию. Каждые сутки под ружье ставились 6000 пехотинцев, формировались по две батареи. Через три месяца Франция создала новую армию, превосходящую погибшую императорскую. К зиме она насчитывала около миллиона человек (включая 450-тысячный парижский гарнизон), тогда как в германской оставалось около 550 тысяч.
Спустя несколько лет кайзер Вильгельм I, присутствуя на представлении трагедии Шиллера «Жанна д’Арк» и услышав фразу Жанны: «Я ударила ногою о землю, и солдаты вышли из нее», — обратился к присутствующим: «Я знал одного человека, который и в самом деле умел так делать — это Гамбетта».
Но, увы, превосходя противника в численности почти вдвое, французы катастрофически уступали немцам в боеспособности. Новые французские корпуса не умели ни доводить до конца лобовые атаки, ни совершать обходные маневры. Для того и другого нужна долгая муштра или хотя бы наличие авторитетного сержантского и офицерского состава, способного выжать максимум даже из сырых войск. Но эти кадры сидели в немецких лагерях военнопленных, а без них мобилизованным юнцам и почтенным отцам семейств не хватало ни дисциплины, ни боевого духа. К тому же зима 1870-1871 годов была необычайно сурова, и после нескольких марш-бросков свежеиспеченные французские полки превращались в наглядную иллюстрацию отступавшей из Москвы наполеоновской армии.
Несмотря на отчаянные усилия, Гамбетте так и не удалось снять осаду с Парижа, и под угрозой голодной смерти столица капитулировала в феврале 1871 года. Временное правительство вынуждено было заключить с немцами мир.
Творец прусских побед фельдмаршал Мольтке впоследствии упрекал Гамбетту в том, что он своим упорным сопротивлением только напрасно затянул войну и увеличил число ее жертв. Однако той зимой и немцы играли на грани фола, для них та война оказалась отнюдь не легкой прогулкой.
Уполовинившиеся в числе штыков германские батальоны тоже страдали от холода, из-за нехватки сапог переобуваясь в деревянные крестьянские сабо и укутываясь в одеяла. От офицеров поступали жалобы, что «это уже не прежние, неутомимо рвущиеся вперед войска; с наступлением часто возникали проблемы… проявило себя стремление пехоты предоставлять артиллерии делать всю работу». Не раз и не два от роковой неудачи немцев отделяли, казалось, считанные минуты.
Но Мольтке категорически не хотел пополнять войска за счет слабообученных резервистов. Он считал, что это только понизит общую боеспособность армии. «Хотите как у французов?» — вопрошал он, указывая на рассыпавшиеся после первого же боя части Гамбетты.
В тех специфических обстоятельствах его ставка исключительно на кадровую армию сработала. Но уже в 1879 году знаменитый русский генерал Скобелев пророчески писал:
Можно предвидеть, что предания этой [франко-прусской] кампании со временем послужат скорее к ослаблению, чем к возвышению боевой годности германских войск, так как народная гордость изгладит из их памяти те невероятно благоприятные для них условия, при которых началась и продолжалась минувшая кампания во Франции.
Незаданные вопросы фон дер Гольца
Нельзя сказать, что немцы совсем уж не пытались отрефлексировать ту предтечу тотальной войны, что продемонстрировал им Гамбетта. В 1877 году вышла книга будущего германского фельдмаршала Кольмара фон дер Гольца Leon Gambetta und seine Armeen («Леон Гамбетта и его армии»), в которой автор высоко оценил усилия француза: его кампания «открыла нам силы, которые мы недооценивали бы и по сей день, если бы не этот опыт». Гольц даже признал, что в обороне гамбеттовские корпуса могли бы показать себя куда лучше, но политические соображения толкали их к наступлению на помощь задыхающемуся в осаде Парижу — а это было не по силам таким сырым войскам.
Неадекватность армии Гамбетты поставленной ей задаче сама собой рождала вопросы: а что же будет, если будущий противник сможет выставить более организованную армию взамен разгромленной? Что если она вольна будет применить более изощренную стратегию?
Гольц плавно соскочил с темы, отделавшись банальностями вроде совета «со страхом и трепетом стремиться сохранить нравственные основы нашей военной системы… когда вокруг все более разрастается эгоизм, выросший из материализма»; прививать «верность королю, любовь к отечеству, порядок, послушание», но отнюдь не увлекаться повышением материального благосостояния трудящихся. «Мы достигли предела в этом гуманистическом направлении, и при дальнейшем продвижении желания масс вышли бы из-под контроля».
Немцы успокаивали сами себя тем, что перспектива тотальной войны в просвещенном XIX веке нереалистична. Поскольку «классы, ответственные за поддержание цивилизации в осажденной стране, сделают все возможное, чтобы предотвратить такую войну, которая может уничтожить все её производственные ресурсы».
Эта сентенция все того же Гольца рождала очередной вопрос: а что если правящие классы все же окажутся «безответственными», или если предложенные немцами условия мира покажутся им страшнее тотальной войны? Он, как и предыдущие, был проигнорирован. Сделать это было тем удобнее, что с некоторых пор, наблюдая демографические проблемы французов, в Германии склонны были считать их «вымирающей расой» — вполне в духе тогдашнего социал-дарвинизма.
Поэтому начало Первой мировой стало для немцев определенным шоком: французы образца 1914 года оказались совсем не такими, как в 1870-м: их словно подменили. Хотя дело, конечно, не в подмене, а в том, что французская армия была перестроена, как и французская внешняя политика. С помощью союзников Франция на сей раз отбила германский натиск, переведя войну в позиционную, а ее Германия в концу 1918 года благополучно проиграла.
Урок, который вынесли немцы из Первой мировой, заключался в том, что ее нужно было выигрывать уже в августе 1914 года — блицкригом. И теперь они даже поняли, как это сделать. Французский генерал и военный теоретик Андре Бофр весьма остроумно объяснил разницу в послевоенном мышлении французов и немцев:
Боец гораздо сильнее поражен тем, что он сам пережил, чем переживаниями противника: нас преследовал кошмар артиллерийского огня в Вердене, газ, упорство немецких пулеметчиков и невозможность прорвать вражеский фронт; немцы же сохранили горькие воспоминания о наших нововведениях 1918 года — танковых атаках и штурмовках с воздуха. Поскольку они испытали их на своей шкуре, то гораздо точнее нас оценили их значение и осознали, что тут то и лежит ключ к возвращению маневренной войны. Мы же, поскольку использовали новые средства лишь с относительным успехом, в некотором роде разочаровались в них.
Отсюда и ставка немцев на ударные возможности авиации и танков, и приверженность французов «старым формам» — они действительно решили начать Вторую мировую там, где закончилась Первая. Во французской Инструкции по применению крупных соединений от 1936 года так и писалось: «Доктрина, объективно сформулированная после победы выдающимися полководцами, занимавшими высокие командные должности [в 1918 году], должна оставаться основой для тактического использования». Роль танков, согласно этому документу, «будет заключаться лишь в сопровождении пехотинцев».
1941: новая старая реальность
На этот раз у немцев получилось даже лучше, чем в 1870-м, — темпы операций резко возросли, так что никакой Гамбетта, буде он появился бы во Франции в мае 1940 года, просто не успел бы сформировать новую армию взамен сгинувшей в Дюнкерке. А после победы над Францией на повестку дня Третьего рейха встал разгром СССР.
Исторический анекдот гласит, что летом 1941-го немецкие офицеры массово скупали мемуары Армана Коленкура «Поход Наполеона в Россию» (на самом деле нет). Никому почему-то не пришло в голову, что гораздо актуальнее для них в тот момент были бы книги по истории франко-прусской войны. Потому что стоило только умножить события во Франции на величину СССР…
Но тут, как это нередко бывает в истории, идеологические соображения взяли верх над сугубо военными. «Русский человек неполноценен. Армия не имеет настоящих командиров, — записывает начальник германского Генштаба генерал Гальдер тезисы Гитлера на совещании в декабре 1940 года. — Если по такой армии нанести мощный удар, ее разгром неминуем».
Может, годом раньше кто-то и возразил бы, но после ошеломляющего поражения Франции как тут поспоришь? Ведь уверяли же нацистские идеологи, что Франция это «расовый Вавилон, мулатизированный массой импортированных рабов» — и фюрер блистательно доказал это, победив ее всего за шесть недель. Разгром французов был обусловлен конкретными просчетами их командования, а не расовым превосходством арийцев, но думать об этом не хотелось…
И летом 1941-го на мгновенье показалось, что Гитлер как всегда прав: череда побед на Востоке затмила своим блеском и Седан 1870 года, и недавний триумф во Франции. Правда, на второй месяц войны немцам стало казаться, что какой-то советский Гамбетта 2.0 непрерывно топочет о землю ногами, выбивая из нее все новых и новых солдат.
«К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360, — записывает 11 августа 1941 года Гальдер в свой дневник. — Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину. Русские еще и потому выигрывают во времени, что они сидят на своих базах, а мы от своих все более отдаляемся».
Действительно, к концу 1941 года в СССР было сформировано почти 300 расчетных дивизий — это только стрелковых, без учета кавалерийских и танковых бригад. Чем же ответило германское командование на этот вызов? Если коротко — ничем. Посчитали, что как-нибудь само рассосется.
Вот характерная цитата из письма командир 43-го армейского корпуса генерал Хейнрици от 2 сентября:
Одна вещь удивляет нас постоянно: его дивизии раз за разом рассеиваются, уничтожаются и берутся в плен. Но через восемь дней они снова в боевой готовности, до отказа набитые новобранцами, которые ничего не умеют, но стоят, стреляют и как минимум один день сражаются. Когда-нибудь это должно все же закончиться. Но страна так велика, что этот момент, очевидно, наступит довольно поздно.
Вот и весь рецепт: должно же это когда-нибудь закончиться!
Наконец, 2 декабря 1941 года Гальдер вздохнул с некоторым облегчением: «Сопротивление противника достигло своей кульминационной точки. В его распоряжении нет больше никаких новых сил». В самом деле, с трудом восстановленный после летних катастроф Западный фронт в октябре погиб в Вяземском котле, и по сей день считающимся самым масштабным окружением в военной истории. Должны же у советов когда-нибудь закончиться эти чертовы дивизии?!
А через три дня началось контрнаступление Красной армии под Москвой. К этому моменту она располагала здесь 75 дивизиями плюс 24 в ближайшем тылу в составе трех резервных армий. Немецкая группа армий «Центр» как начала начала наступление на Москаву с 78 дивизиями, так ничего больше и не получила. И хотя немцы все еще сохраняли превосходство по общему числу штыков и орудий, но состояние их техники и личного состава было таково, что это уже не играло роли. «Без возможности двигаться солдаты в своем тонком и непригодном зимнем обмундировании… вынуждены оставаться на одном месте по 10 часов. Три человека просто замерзли насмерть», — записывает Хейнрици. В одном из его полков рота солдат самовольно оставила позиции, а когда командир попытался их пристыдить, попросту расплакались: «Герр полковник, мы так больше не можем!».
А вот новоиспеченные советские дивизии продемонстрировали куда большую боеспособность, чем французские гамбеттовского призыва. Уже потому, что перед контрнаступлением многие из них получили три месяца на боевое слаживание и обучение — роскошь, которую Гамбетта в свое время не мог себе позволить. Отсюда и совершенно другой результат: Германии «перепоказали» кампанию 1871 года с альтернативным финалом.
«Немцы в период между 1870 и 1945 гг. сочиняли битвы, как ранее они сочиняли симфонии. За блеском совершенной битвы они забыли собственно суть войны, — тонко подметил немецкий историк и журналист Себастьян Хаффнер. — Не случайно в обеих мировых войнах они снова и снова выигрывали сражения, но проигрывали войну. Возможно, им следовало побольше размышлять о том, что ведь и Седан ни в коем случае не закончил победоносно войну. И что самое скверное последовало лишь потом».
Хаффнер хоть и антифашист, а все-таки немец, поэтому позволю себе немного скорректировать его мысль: слава Богу, что коллективный разум германского Генштаба так увлекся Седаном, что пропустил мимо ушей «предупреждение Гамбетты», и не стал искать ответы на так и не заданные вопросы. Потому что если бы он их нашел, то плохо пришлось бы отнюдь не только Советскому Союзу, но и, уж простите за клише прежней эпохи, всему прогрессивному человечеству.
