Распад страны с конфликтами за границы, ресурсы и ядерное оружие.
Зависимость от Китая.
Униженная страна, движимая реваншизмом.
Наконец, осажденная крепость северокорейского типа.
Эти сценарии крайне опасны как для внешнего мира, так и для самой России. Текст Мельниченко указывает, каким может стать один из главных аргументов против политических и экономических изменений в России.
Для внешнего мира аргумент звучит так: не следует слишком сильно давить на путинскую систему — ее ослабление может оставить без надежного контроля огромную территорию, силовые структуры и ядерный арсенал. Однако тот же аргумент обращен и внутрь страны, прежде всего к тем, кто понимает тупиковость нынешнего курса, но боится последствий перемен: без путинизма Россия потеряет управляемость и единство. Регионы перестанут подчиняться Москве. Силовые структуры расколются. Начнется борьба за ресурсы и собственность. Контроль над ядерным оружием окажется под угрозой. Так что альтернативой нынешней власти является не демократия, а распад страны.
Этот страх реален. Политические изменения в России, скорее всего, станут возможными не в условиях спокойствия и устойчивого функционирования системы. Путинизм едва ли закончится в момент, когда государственный аппарат работает без сбоев, элиты сохраняют единство, экономика остается управляемой, а лидер полностью контролирует ситуацию.
Окно возможностей, вероятнее всего, откроется в результате серьезного кризиса. Но кризис не только откроет дорогу реформам. Он сделает сами реформы намного сложнее. И в этом состоит главный парадокс будущего российского перехода. Пока путинская система сохраняет устойчивость, она способна не допускать серьезных политических изменений. Когда кризис ослабит эту систему и сделает реформы возможными, одновременно ослабнут и механизмы управления, на которые придется опираться при их проведении. Иными словами, реформы станут возможными именно тогда, когда проводить их будет труднее всего.
Страх перед переходом
Мельниченко обращается к опасениям той — немаленькой — части российского бизнеса, бюрократии и других элитных групп, которая недовольна войной и изоляцией, но не видит безопасного выхода из нынешней системы. Которая понимает, что нынешний курс ведет страну в тупик. Которая опасается растущей зависимости от Китая, дальнейшего передела собственности и движения к мобилизационной экономике. Которая не хочет превращения России в закрытую крепость, где их профессиональные знания, капиталы и международные связи постепенно утрачивают значение. Однако из этого не следует, что эти люди готовы поддержать политические перемены. Для них важен не только вопрос о том, кто именно придет после Путина. Не менее важно, что произойдет с государством и экономикой, если перестанет работать нынешний центр принятия решений.
Сохранится ли управление экономикой? Будут ли регионы выполнять решения федеральной власти? Не начнут ли силовые структуры действовать самостоятельно? Кто обеспечит контроль над ядерным оружием? Что произойдет с собственностью и финансовой системой?
Путинисты неизбежно будут использовать эти опасения. Они станут утверждать, что только вертикаль власти спасает Россию от хаоса. Внешнему миру они будут доказывать, что сохранение нынешней системы является меньшим злом по сравнению с распадом ядерной державы. Главной внутренней аудиторией этого аргумента станут люди, которые понимают тупиковость нынешнего курса, но опасаются, что последствия перемен окажутся еще хуже.
Среди них – чиновники, которые не хотят дальнейшей изоляции страны, но боятся распада системы управления; предприниматели, уставшие от войны и передела собственности, но не уверенные в сохранности своих активов во время политического кризиса; региональные элиты, недовольные политикой Москвы, но не заинтересованные в распаде страны и опасающиеся потерять свои позиции и статус.
Внешняя аудитория будет исходить из иной системы приоритетов. Для многих иностранных правительств надежный контроль над российским ядерным арсеналом может оказаться важнее характера будущего режима. Поэтому идея авторитарной преемственности как страховки от распада способна получить поддержку и за пределами России.
Режим будет сознательно преувеличивать эти страхи. Он будет отождествлять смену власти с крахом государства, федерализм с сепаратизмом, а политическую конкуренцию с хаосом. Но проблема, на которую указывает этот страх, реальна.
Политический переход действительно может начаться в момент, когда государство окажется слабее, чем прежде. Именно это делает страх перед распадом убедительным даже для тех, кто не поддерживает нынешний курс.
Не только сильный центр
Ранее мы писали, что демократическая альтернатива должна предложить России не слабое государство после сильной автократии, а другую модель сильного и дееспособного государства. Центр должен быть ограничен политикой и правом, но сохранять способность поддерживать общие правила, обеспечивать исполнение решений и удерживать единство страны. Эссе Мельниченко указывает на следующий, более трудный вопрос: как пройти период между ослаблением персоналистского порядка и появлением нового политического устройства?
Участники перехода будут действовать в условиях нехватки времени и информации. Государственные органы могут потерять управляемость. Регионы начнут добиваться большей автономии и ресурсов. Силовые структуры могут защищать собственные интересы. Крупные собственники постараются сохранить активы. Экономические трудности усилят общественный запрос на быстрые решения.
Любая временная власть столкнется с необходимостью одновременно решать плохо совместимые задачи. Ей придется удерживать порядок и в то же время ограничивать собственные полномочия. Поддерживать непрерывность управления и одновременно менять институты. Договариваться с частью прежних элит, не позволяя им сохранить путинизм под новым названием. Отвечать на запрос общества на справедливость, не допуская экономического обвала и неконтролируемого передела собственности.
Сказать, что федерализм способен сохранить единство страны, еще не значит показать, как он возникнет из нынешней вертикали в момент кризиса. Сослаться на сильные институты еще не значит объяснить, кто обеспечит выполнение правил, пока новые институты не приобрели авторитет. Призвать к разделению властей еще не значит решить проблему управления в период, когда прежняя система уже ослабла, а новая еще не сложилась.
Поэтому недостаточно подготовить проект хорошего государства для спокойного послекризисного периода. Нужно думать о том, какие решения будут возможны в момент, когда кризис только открывает дорогу переменам.
Окно возможностей осложняет реформы
Для политических перемен кризис имеет двойственное значение.
С одной стороны, он разрушает прежнее равновесие, ослабляя способность режима контролировать элиты, общество и государственный аппарат. Возникают разногласия внутри власти. У групп, которые прежде предпочитали выжидать, появляются стимулы к действиям. Решения, еще недавно казавшиеся невозможными, становятся предметом реальной политики.
С другой стороны, разрушая препятствия для реформ, он ослабляет и сами инструменты, необходимые для их проведения. Государственный аппарат может быть дезорганизован. Информация о положении дел окажется неполной или недостоверной. Бюджетные возможности сократятся. Команды новой власти будут недостаточно подготовлены. Общество будет ожидать немедленного улучшения. Элиты станут искать гарантии собственной безопасности. Регионы будут требовать пересмотра отношений с Москвой.
В этих условиях даже разумные решения могут привести к непредвиденным последствиям. Быстрая децентрализация может усилить бюджетное неповиновение. Сохранение прежнего административного аппарата способно поддержать управляемость, но вызовет обвинения в отказе от перемен. Массовая смена чиновников продемонстрирует разрыв с прошлым, но может разрушить способность государства выполнять повседневные функции.
Это не аргумент против реформ. Это аргумент против идеи о том, что после ослабления режима перед страной просто откроется свободный выбор между готовыми моделями будущего. Не откроется. Переход будет происходить не после кризиса, а внутри него.
Готового плана нет
Мы не утверждаем, что решения уже существуют, и их осталось только объяснить обществу и элитам. Мы очень многого не знаем — какой именно кризис откроет окно для перемен и насколько глубоко он затронет государственный аппарат; какие органы сохранят управляемость и доверие; какие группы окажутся способны действовать и договариваться; насколько серьезным будет экономический спад, как поведут себя регионы, сохранят ли единство силовые структуры и какие конфликты возникнут первыми.
Поэтому подготовить подробный — и единственный — план перехода невозможно.
Политические изменения нельзя провести как техническую реформу по заранее утвержденной инструкции. Их содержание будет зависеть от обстоятельств, состава участников и баланса сил.
Тем не менее между готовой инструкцией и полной неподготовленностью существует большое пространство — и именно в нем надо работать. Можно заранее определять наиболее опасные развилки. Можно понять, какие функции государства должны сохраняться при любых обстоятельствах. Можно обсуждать, какие временные полномочия допустимы, а какие создают риск новой диктатуры. Можно определить, какие компромиссы необходимы для сохранения управления, а какие означают сохранение путинизма. Можно начать разговор между людьми, которым в будущем, возможно, придется договариваться в условиях нехватки времени, дефицита информации и взаимного недоверия.
Именно такая работа пока почти не ведется.
Разрыв между критикой режима и проектом будущего
Разговор о постпутинской России обычно развивается по двум направлениям. В первом случае обсуждают преступления и провалы нынешнего режима. Во втором — описывают институты, которые должны появиться после него.
Между этими двумя разговорами остается разрыв с вопросом, как перейти от персоналистской власти к новому порядку в условиях кризиса, чтобы государство не утратило способность выполнять основные функции?
Эту проблему не может решить одна политическая или профессиональная группа, требуется вклад многих. Ученые могут использовать сравнительный опыт и показывать, какие решения помогали другим странам пройти через смену режима, а какие приводили к провалу.
Демократическая оппозиция должна обозначить пределы допустимых компромиссов и не позволить превратить сохранение государства в оправдание новой диктатуры. Региональные специалисты понимают реальные отношения Москвы и территорий. Бизнес и гражданская бюрократия знают, какие административные и экономические связи обеспечивают работу страны. Эксперты по безопасности понимают, какие функции нельзя прерывать даже на короткое время.
Неизбежно потребуется разговор и с людьми внутри нынешних государственных структур. И не потому, что их интересы совпадают с интересами общества. И не потому, что они должны определять будущее страны. Просто переход, который игнорирует реальное устройство государства и людей, на которых держится его повседневная работа, едва ли сможет сохранить управляемость.
Этот разговор должен быть широким. Его задача не в том, чтобы заранее назначить будущих участников или распределить между ними роли, а в том, чтобы выработать минимальные принципы, которыми смогут воспользоваться разные коалиции и группы. Нужно искать основу для сотрудничества, при которой отказ от персоналистской власти не будет означать отказ от государства, а сохранение государства не превратится в сохранение путинизма под другим названием.
Готовой формулы такого сотрудничества нет. Но ее невозможно будет найти в первые дни кризиса, если разговор не начнется раньше.
Времени не будет
По мере исчерпания других обещаний страх распада может стать одним из главных аргументов путинизма. Режим уже не может убедительно обещать быстрый экономический рост, интеграцию с развитым миром или спокойную частную жизнь в обмен на политическую пассивность.
Но он может утверждать, что только вертикаль власти удерживает страну от хаоса.
Эссе Мельниченко показывает, что этот аргумент выходит за пределы официальной пропаганды. Он начинает звучать в публичной речи той части элит, которая может не поддерживать нынешний курс, но не видит безопасной альтернативы. Он будет понятен и части внешней аудитории. Для иностранных правительств сохранение авторитарной вертикали может выглядеть краткосрочной страховкой от утраты контроля над ядерным государством.
Но такая стабильность обманчива: персоналистская система не устраняет риск неуправляемого перехода, а всего лишь откладывает его, одновременно усиливая зависимость государства от одного центра принятия решений. Чем дольше сохраняется эта система, тем слабее становятся самостоятельные институты и тем опаснее может оказаться кризис, который в конце концов нарушит ее равновесие. Сохранение вертикали означает не устранение риска, а его перенос в будущее и постепенное увеличение.
Именно поэтому текст Мельниченко политически важен. Он формулирует не просто страх перед слабым центром. Он формулирует страх перед переходом, который начнется в условиях кризиса. Ответить на этот страх общими словами о демократии и федерализме недостаточно. Но и предложить сегодня законченную схему перехода невозможно.
Из сказанного не следует, что политические перемены слишком опасны и от них нужно отказаться. Следует другое. Кризис может создать возможность для реформ, но не создаст условий для их легкого проведения. Он ослабит прежний порядок, но одновременно может ослабить и механизмы управления, необходимые для построения нового.
Готовиться нужно не только к будущему устройству России. Нужно готовиться к переходу, который, скорее всего, начнется в момент глубокого кризиса режима. Результатом такой подготовки не может быть подробная дорожная карта. Достижимый результат скромнее, но важнее.
Это перечень функций государства, которые нельзя прерывать.
Это красные линии, отделяющие необходимые временные меры от новой диктатуры.
Это критерии допустимых компромиссов.
Это общие ожидания, как сохранять управляемость, не сохраняя персоналистскую власть.
Подготовку нужно начинать сейчас: в момент кризиса времени на выработку таких принципов уже не будет.
