Год назад Алексей Байер, редактор американского издания The Globalist, опубликовал текст под заголовком «Путин игнорирует уроки Первой мировой войны для современной России».
Урок, по его мнению, заключается вот в чем:
Подобно кайзеру Вильгельму, Путин может вскоре обнаружить, что Россия слишком истощена, чтобы продолжать сражаться… И точно так же как последний император Германии, Путин может столкнуться с полномасштабным восстанием народа, втянутого им в совершенно ненужную, глупую и кровавую войну.
Байер даже удивляется, как это Путин, свободно владеющий немецким языком, не сумел извлечь ключевые уроки из немецкой истории в том, что касается России?
Но ответ очень простой.
Во-первых, перед глазами у Путина есть и гораздо более близкий ему пример: крах Российской империи в феврале 1917 года.
Во-вторых, уроки истории тем и отличаются от уроков в школе, что каждый может извлечь из них свое — Путин, судя по всему, ключевые для себя выводы из истории Первой мировой как раз сделал. Надо только попытаться посмотреть его глазами.
Урок 1. Лежи, страна огромная!
Россия проиграла Первую мировую войну в том числе из-за чрезмерной мобилизации. Эта истина неочевидна сегодня, но сто лет назад четко проговаривалась аналитиками и непосредственными участниками.
Российская империя мобилизовала в армию около 15,5 млн человек человек, что позволяло поддерживать ее численность в моменте на уровне примерно 7 млн. Мало того что страна с трудом кормила такую массу непроизводительных ртов, так они были еще и совершенно избыточны для той войны.
Первая мировая очень быстро превратилась в то, что немцы называли Materialschlacht — материальная битва. Ее выигрывал не тот, кто навалит в окопы больше пушечного мяса, а тот, кто выпустит по этим окопам больше взрывчатых веществ в металлической оболочке. А по этому показателю русская армия всю дорогу отставала от немцев в 2–8 раз.
При такой вводной, констатировал в 1928 году профильный журнал «Война и революция», «всякая попытка мобилизовать большее число людей, без обеспечения каждого бойца известным минимальным снарядным пайком в месяц, поведет не только к увеличению числа едоков, но вызовет излишние потери и надломит моральную упругость войск раньше, чем это могло бы быть в не столь многочисленной, но зато лучше обеспеченной боеприпасами армии».
По подсчетам советских военспецов, идеальной для войны на Восточном фронте была бы численность армии в 3-3,5 млн человек; бывший военный министр империи генерал Сухомлинов определил ее в 4,2 млн. Но это прозрение посетило его уже в эмиграции. А в разгар войны русские генералы воображали, что смогут возместить недостаток снарядов и тяжелой артиллерии «человеческим материалом».
Кончилось тем, что стране не стало хватать рабочих рук и тягловой силы (в армию было мобилизовано 5 млн лошадей), а логистика затрещала по швам. «Особенную тревогу возбуждает железнодорожный транспорт, — писал в дневнике накануне февраля 1917-го подполковник Верховский, будущий военный министр в правительстве Керенского. — Паровозы, вагоны и особенно ремонтные мастерские за три года войны настолько расшатались, что мы без помощи заграницы не можем поправить дела. Нужно доставлять хлеб, уголь, металлы, сырье из районов, где их добывают, на фабрики. Нужно кормить армию, а дороги скрипят и не возят».
Транспортный коллапс привел к нехватке хлеба в Петрограде, массовым беспорядкам и падению монархии.
«Если мы все же хотим продолжать войну, то нужно частично демобилизоваться, — резюмировал Верховский. — Это звучит, быть может, нелепо — „демобилизоваться“ среди войны, но это так». В 1917 году некоторые военные именно это и предлагали Временному правительству: распустить по домам желающих, демобилизовать армию, набрать новую, добровольческую, и продолжать войну уже с ней.
Тот перспективный план невозможно было реализовать в силу политических причин; все понимали, что добровольческая армия сразу после окончания войны (или даже до) первым делом перевешала бы самих «временных». Сегодня таких политических ограничений у Путина нет, и мы воочию наблюдаем воплощение именно той идеи: воюют добровольцы, и воюют сравнительно небольшим числом.
А небольшим числом — потому что российское командование ведет боевые действия на строго ограниченной, вполне комфортной для него линии фронта (или линии боевого соприкосновения, как стало модно говорить). И отнюдь не стремится ее растянуть — как раз для того, чтобы не проводить мобилизации. Первый же приступ к ней осенью 2022 года оказался и последним; лозунгом дня стало не «Вставай…», а «Лежи, страна огромная! Воюем без тебя». Характерно, что даже когда украинская сторона попыталась расширить ЛБС на Курскую область, Путин предпочел обратиться за помощью к Северной Корее, а не поднимать в городах билборды «Отечество в опасности!»
Возможно, новую мобилизацию в той или иной форме Кремлю проводить все же придется. Но пока война в Украине уже превысила по продолжительности Первую мировую, а степень мобилизационных усилий России тогда и сейчас просто несопоставима.
Урок 2. Молчи, страна огромная
Февральская революция в России началась не с того, что солдаты, выведенные на улицы Петрограда для подавления беспорядков, перестреляли своих офицеров и перешли на сторону демонстрантов. Она началась в тот момент, когда Временный комитет Государственной думы легализовал их действия, провозгласив себя новой властью в столице. Как писал один из его членов Павел Милюков, «вмешательство Государственной думы дало уличному и военному движению центр, дало ему знамя и лозунг и тем превратило восстание в революцию, которая кончилась свержением старого режима и династии».
Иными словами, участие Думы легитимизировало солдатский бунт не только в глазах самих бунтовщиков, но и в глазах всй остальной страны. И как только только это случилось, верховное командование русской армии на короткое время превратилось в самостоятельного политического игрока, выбирающего между лояльностью двум ветвям власти — законодательной в лице революционной Думы и исполнительной в лице самодержавного монарха. Легитимность думы в глазах генералов перевесила, и Николаю II было сделано предложение, от которого он не смог отказаться: подписал манифест об отречении от престола.
А все потому, что Государственная дума уже до февраля 1917-го обладала, выражаясь сухим языком политологии, собственной политической субъектностью. Ее, как сказали бы сегодня, рейтинг был намного выше, чем у Николая II. В момент кризиса этого оказалось достаточно, чтобы с посильной помощью военных выхватить рычаги управления страной из рук императора.
«Победа была украдена теми, кто призывал к поражению своей армии, сеял распри внутри России, рвался к власти, предавая национальные интересы», — судя по этим словам, произнесенным Владимиром Путиным 1 августа 2014 года на церемонии открытия памятника героям Первой мировой в Москве, и этот урок он хорошо усвоил.
Ключевая фраза здесь «рвался к власти». Все «рвавшиеся» оппозиционные структуры сегодня разгромлены и выдавлены за пределы России. А поскольку рваться к власти удобнее всего, будучи уже встроенным в ее конструкцию, то и властная вертикаль зачищена до состояния Александрийского столпа — одинокая фигура на вершине и никого не то что рядом, а даже под ней в зоне видимости.
Никто кроме президента не обладает сколь-нибудь отличным от статистической погрешности политическим весом. Ни одна из ветвей власти не позволяет себе и намека на оппозицию генеральному курсу. Представить себе, чтобы в нынешней Думе прозвучал громовой милюковский вопрос «Это глупость или измена?» — решительно невозможно. (А в своих телеграм-каналах Z-блогеры могут кликушествовать сколько угодно — никакой добавленной легитимности это не создает.) Ну, а Временный комитет Государственной думы 2.0 — совсем уже ненаучная фантастика.
Перефразиуя главного идеолога российской автократии Константина Победоносцева, нынешняя Россия — ледяная политическая пустыня, а скачущий по ней лихой человек, зовись он хоть Пригожиным, никакой альтернативной легитимации не найдет на десять тысяч верст окрест. По сравнению с нынешними временами морозный февраль 1917 года — цветущий общественно-политический сад: тут и Дума, и военно-промышленные комитеты, и Земгор, и прочие точки сборки системной оппозиции.
Урок 3. И никаких Гинденбургов!
Если бы Путин, вняв редактору The Globalist, обратился к истории падения престола императора Вильгельма II, то обнаружил бы там ровно те же два фактора: избыточную мобилизацию и «спящий институт» в лице Рейхстага, который разбудили в самый неподходящий момент. Плюс третий — фактор Гинденбурга.
Одержанная под формальным руководством Пауля фон Гинденбурга победа в битве при Танненберге моментально и даже помимо его воли создала из фельдмаршала (он получил жезл как раз за это сражение) фигуру, чей символический капитал превзошел институциональный. Формально верховным главнокомандующим оставался кайзер Вильгельм II, но в общественном сознании именно Гинденбург превратился в воплощение военной воли Германской империи.
Его предшественник на посту начальника Генштаба генерал Фалькенгайн предупреждал кайзера:
Если Ваше величество согласится назначить на этот пост Гинденбурга, то Ваше величество перестанет быть императором.
Но не согласиться Вильгельм II уже не мог: именно на Гинденбурга страна возлагала все надежды и видела в нем залог победы. Кайзер и сам понимал, что из источника власти постепенно превращается в ее церемониальное оформление, но заставить политическую систему снова вращаться вокруг себя уже не мог — она самостоятельно поменяла орбиту.
Как это часто бывает, выбрав себе кумира, страна осталась верна ему до конца — и в дни побед, и в пору поражений. В ноябре 1918 года никого уже не волновало, что будет с Вильгельмом, все взоры были устремлены на Гинденбурга. Остается ли фельдмаршал во главе верховного командования? Остается! Ну и славно: есть Гинденбург — есть Германия.
Урок, очевидный для любого автократа: популярный полководец со временем становится не ресурсом, а угрозой. Тут еще неизвестно, что опаснее: победить с таким Гинденбургом или проиграть без него. Так что никаких Гинденбургов в лице Суровикиных, Петровых и прочих, имен которых мы поэтому и не узнаем; не бывать на этой войне новым Брусиловым и Корниловым.
Сочинение на тему «Без меня не будет лучше»
При современном развитии репрессивного аппарата «столкнуться с полномасштабным восстанием народа» путинской системе явно не грозит. Опасность скорее будет (если будет) исходить изнутри нее самой; тот же пригожинский мятеж только очень поверхностный наблюдатель принял бы за «народный».
И вот тут уже самому Путину впору рассаживать элиту по партам и строгим учительским голосом объявлять тему домашнего задания: «Демократизация Германии в попытке смягчить условия мира — и что из этого вышло».
К концу Первой мировой Вильгельм II превратился для германского истеблишмента в супертоксичный актив. В коллективном воображении союзников он стал воплощенным Антихристом, единолично ввергнувшим Европу в чудовищную бойню.
Логично, что осенью 1918 года в военно-политическом руководстве страны созрел хитрый план: как если не избавиться, то хотя бы загримировать эту Каинову печать на лбу Германии. Антанта утверждает, что защищает либеральную демократию от прусского милитаризма? Отлично, мы превратим Второй рейх в аналог британской конституционной монархии. Демократии ведь не воюют друг с другом — на этом основании германские элиты надеялись выговорить приемлемые условия мира.
Внешне это выглядело как передача реальных властных полномочий Рейхстагу, из партий большинства которого и было сформировано новое правительство. Но во-первых, эксперимент быстро вышел из-под контроля, обернувшись настоящей Ноябрьской революцией. Во-вторых и в-главных, Антанта принципиально игнорировала этот «день рождения немецкой демократии», как его назвал лидер социал-демократов и первый президент Германии Фридрих Эберт. Зачитанные немцам в Версале условия мира были ровно такими же, как если бы кайзер Вильгельм II не отрекался от престола.
Так и слышу голос Путина на тотальном (подходящее к случаю слово!) диктанте для российских элит: «Ну что, вы думали, без меня будет проще договориться?» Эту фразу он наверняка заставит написать их в тетрадках сто раз — если уже не заставил.
Вопрос ЕГЭ: важнее институты или поле боя?
История Первой мировой применительно к Российской и Германской империям если чему то и учит автократов, то тому, что не так опасно проигрывать войны, как допускать существование независимых центров легитимности. Все остальное — нехватка хлеба (или бензина), неудачи на фронте и т. д. — лишь определяет момент, когда власть как бы сама собой перетекает из одного такого центра в другой.
Так что военные триумфы дело хорошее, но контроль над политическими институтами — надежнее; военное поражение само по себе редко свергает авторитарные режимы. Оно лишь создает условие для пресловутого «раскола элит», актуализирующего скрытый до поры вопрос: кто тут тварь дрожащая, а кто право имеет говорить от имени нации? Покуда вопрос не задан — режим стабилен.
Два на поверхности лежащих примера.
В октябре 1941-го ситуация на советско-германском фронте характеризовалась словом «катастрофа», по сравнению с которой в феврале 1917 года в чисто военном плане положение русской армии было вполне устойчивым.
Точно так же немцам в начале 1945 года жилось много хуже, чем в конце 1918-го (хотя бы потому, что в Первую мировую еще не практиковались ковровые бомбежки городов), а уж про ситуацию на сжимающихся как тиски фронтах нечего и говорить.
Тем не менее рухнул не СССР, а Российская империя. Кайзеровская Германия посыпалась, когда еще ни один солдат Антанты не ступил на ее территорию, а Третий рейх боролся до конца своего физического существования при беспрекословном подчинении армии и народа.
Потому что оба диктаторских режима — советский и нацистский — имели развитый репрессивный аппарат и мощную систему индоктринации населения при полном отсутствии даже намека на конкурентную политическую систему.
Так что уроки Первой мировой, вопреки мнению Алексея Байера, Путин не просто выучил, но и применил на практике.
Дальше может быть что угодно, но точно не будет аналога февраля 1917-го в России или ноября 1918-го в Германии.
