«Любое упоминание в прессе, кроме некролога — это реклама», — если бы Марк Твен знал о Рамзане Кадырове, он имел все основания эту мысль посвятить ему. Слухи ли о неизлечимом недуге, неизбежной отставке или опале Кремля, в которую чеченский предводитель вот-вот попадет из-за недопоставки живой силы на украинский фронт — из любой такой медийной кампании Кадыров выходит, будто окропившись живой водой.
60 тысяч одних студентов
Чеченский сюжет украинской войны — плутовской роман с самой первой страницы, и дело тут не только в повсеместном именовании кадыровского воинства «тик-ток-войсками». Статистика, если верить тому же автору, — лучший способ заговаривать зубы. Как те 70 с лишним тысяч людей с ружьем из Чечни, которые, по уверениям Кадырова, прошли через украинскую войну. И ведь, возможно, в самом деле прошли…
— Кто-то же ему эти схемы придумывает! — не сдерживал профессионального восхищения знакомый экономист, анализируя рождение из руин и щебня новой кадыровской Чечни.
Строя своими силами и на свои деньги, то есть, на собранные железной рукой со всей Чечни, Грозный предъявлял Москве официальные сметы, превосходившие потраченное на порядки. Минфин, содрогнувшись, воздевал руки к Кремлю, но там, усмехнувшись, просто зачеркивали пару нулей, и компромисс устраивал всех. Кремль покупал счастье не знать, как делается чеченское благополучие, хранители бюджета немного экономили, Кадыров делал сказку былью, в том числе и по части доходов.
Судя по всему, в том же жанре выдержана и чеченская мобилизация, в частности идея с Российским университетом спецназа в Гудермесе. 70 тысяч указанных штыков, во-первых, никто никогда не подтвердит — но на всякий случай и не опровергнет. Год назад Кадыров говорил, что через университет прошли 62 тысячи бойцов, из которых 22 тысячи — добровольцы. На мобилизацию помимо университета остается совсем немного, но опять же, в этой статистике могут учитываться все те же хлестаковские 35 тысяч одних курьеров. Сам университет в том же 2025 году рапортовал о подготовке 6715 человек, из которых 1050 — по гражданским специальностям. Но главное — не арифметика, а стоящие за ней люди: университет для того и создан, чтобы готовить «студентов» со всей России. Люди на фронт формально отправлены из Чечни, но сколько из них чеченцев — военная тайна.
Никто теперь точно не знает и сколько чеченцев в знаменитом «Ахмате», история которого — почти история страны. Созданный на базе спецбатальона «Север», воевавшего с боевиками еще в далеком 2009 году, СОБР «Ахмат», эволюционировал во всероссийскую зонтичную франшизу, давшую название бесчисленным «дочкам». Под брендом «Ахмат» функционируют спецназ Апты Алаудинова, еще четыре «Ахмата» — по сторонам света, «юг», «север» «запад» и «восток». И, наконец, сам изначальный СОБР. Все они уже давно перестали быть традиционно чеченскими, поговаривали, что их ряды пополняли после смерти Пригожина вагнеровцы.
Ахмат-новообразования разбросаны по самым разным федеральным силовым ведомствам — Минобороны, Росгвардия, непосредственно МВД. Но официально находясь на их балансе, они явочным порядком сохраняют свою «чеченскую» приписку.
Отец народа и его преторианцы
В такой системе двойной лояльности соблазнительно увидеть разного рода конспирологические схемы на тему возможного заговора кадыровских преторианцев, или, наоборот, полки специально обученных ландскнехтов, которые до последнего будут биться за Путина.
Вряд ли.
Есть, конечно, люди, искренне противостоящие человеконенавистническим нравам, которые Запад несет в Чечню, но и в Чечне на них большей частью смотрят с той же улыбкой сожаления, что по всей остальной большой стране. И как по всей большой стране, оружие берут в руки из вполне прагматических и меркантильных соображений, тем более что идейные установки, определяющие позицию относительно какой бы то ни было линии фронта, уже больше двадцати лет не актуальны — большинство тех, с кем начинал Кадыров, свой первый боевой опыт осваивали в рядах чеченских боевиков.
Так что никто ни за кого биться, вероятно, не будет, ни за Путина, ни за мифических лидеров ичкерийского подполья, а гипотетические исторические пертурбации, скорее всего, если карту нынешних лояльностей и изменит, то лишь с точки зрения большей дисперсности и хаотичности.
Да и вообще, в силу своеобразия чеченского мироустройства его узлы принято несколько драматизировать. Между тем, во многом оно остается по-федеральному прозаичным. Как и везде, от военкома труднее укрыться тем, кто менее защищен, а вовсе не по причине своей оппозиционности или, как иногда утверждают самые впечатлительные, принадлежности к миру ЛГБТ — просто в силу отсутствия тех, кто даст себя в этом заподозрить. Другое дело, что в Чечне система этой защищенности не ограничивается способностью откупиться. Здесь, помимо прочего, работает фактор чрезвычайно близкой социальной дистанции. Общество, где каждый каждому сосед, брат или брат одноклассника, эти связи пронизывают его снизу доверху (а нынешняя элита, особенно силовая, и сама пришла из низов), и делают изгибы мобилизации несколько более причудливыми.
Это же справедливо и в отношении потерь, которые по тем же причинам воспринимаются намного более по-соседски или по-родственному.
А это приходится учитывать даже такой власти, как кадыровская. Причем в немалой степени и в силу этого. «Бунт матерей», случившийся в Чечне после первой мобилизации, был пресечен больше показательно, чем жестко, в связи с чем некоторые заподозрили в этом сценарий самого Кадырова. С одной стороны, он, конечно, склонен к определенной театральности в отношениях народа и царя. Но амплуа деспота безжалостного, но сентиментального и чувствительного к страданиям своего народа — одна из основополагающих идей, и даже правозащитники, когда их в Чечне еще не убивали и не изгоняли, признавали: для Кадырова это важно не только с политтехнологической точки зрения.
Контракт военного времени
Надо полагать, в Москве достаточно людей, принимающих решения, которые к этому относятся с взаимовыгодным пониманием.
Конечно, они читают кадыровскую статистику с тем же пониманием, с каким читали между строк сметы восстановления Чечни. Но даже при стопроцентных показателях вряд ли Чечня решила бы федеральные мобилизационные проблемы.
К тому же в Москве знают всю правду о боеспособности чеченских отрядов, и дело тут даже не в тик-токе. Сам характер боевого опыта, накопленного в борьбе с партизанским подпольем и прочих полицейских операциях, не очень соответствует нынешнему состоянию войны в Украине. Они больше годятся для контроля уже захваченных территорий, зачисток, чем чеченцы и приданные им нечеченцы и запоминаются на Донбассе и особенно на северо-восточных участках фронта, в Сумской области, где особого риска наступательных операций нет.
Это, кстати, тоже помогает Кадырову отчитываться перед своими гражданами о сравнительно небольших потерях.
Словом, мы видим продолжение совместного творчества Кремля и Чечни и особенностей негласного контракта, заключенного Москвой с Кадыровым. Двойная лояльность его военной машины — продолжение двуединой задачи, в этот контракт заложенной: Кадыров исполняет неизбывное желание Кремля относиться к Чечне как «черному ящику» и гарантирует себе силовую монополию в Чечне, которую в свободное время можно отправить на аутсорс для исполнения общефедеральных задач
Так что всплывшая тема политического дезертирства пока выглядит, скорее, компенсацией за отсутствие новостей о скором некрологе. Вероятно, временное.
